Музыка для восточного танца гарем

Немного о гареме и танце живота

Корни танца живота уходят глубоко в древность на Ближний Восток и в Северную Африку. Изначально в Египте и Индии танец являлся ритуалом и был символом поклонения и благодарности богам. Со временем и под действием разных культур, элементы танца видоизменялись и приобретали характерные признаки, так появился известный всем танец живота. Особое место танец занимает в исламском мире, без которого невозможно представить мусульманскую культуру. В гареме он был просто развлечением.

Попробуем представить себе гарем и роль женщины в нем. Истинному мусульманину дозволялось иметь четырех женщин и неограниченное число наложниц, если он мог себе позволить их содержать. А в гареме султана количество женщин доходило до 300 и больше. Мусульманский дом разделен на гарем и селам. Селам это мужская часть дома, а гарем был только для женщин. Туда запрещалось заходить мужчинам, кроме евнухов и самого хозяина. Гарем представлял собой замкнутый мир, поэтому информации о жизни в нем не много. Сведения, дошедшие до нас, противоречивы и полны вымысла.

Наиболее привлекательные и покорные девушки, попадая в гарем, обучались манерам, пению, языку, музыке, танцам, искусству любви. Все знания и умения могли так и не пригодиться, ведь хозяин мог и не оценить девушку. Но, тем не менее, возможность понравиться и ублажить господина была у каждой. Можно себе представить на какие уловки шли женщины, чтобы опередить друг друга и добиться благосклонности хозяина.

Восточными традициями на жену возлагалась роль хозяйки дома, она несла полную ответственность за воспитание детей в духе строгих традиций мусульманства. В гареме женщине отводилось место в соответствии с ее положением, статусом, возрастом, достижениями в гаремной науке. В условиях такой жесткой конкуренции только единицы добивались успеха, но в истории много фактов, когда гаремные наложницы становились правительницами империи, благодаря природному обаянию, уму, изворотливости, умению воздействовать на людей. Конечно же, в тот период, как и сейчас, первостепенной задачей каждой женщины была забота о своей привлекательности, ведь если наложница теряла свою красоту, притягательность своих форм, то ее заменяла более молодая, изворотливая конкурентка. Красота женщины была гарантией ее безбедного существования.

Чтобы поддержать свою красоту и привлекательность форм использовались все доступные способы того времени. Их было не много – это турецкие бани, бассейны, массажи, прогулки в саду и естественно танец живота. Танцы были практически единственными физическими нагрузками для обитательниц гаремов.

Музыка для восточного танца гарем

Если главной обязанностью гаремных див было развлекать своего господина, то главной потребностью оставалось развлечение самих себя. Это непростое искусство совершенствовалось веками и достигало порой блистательных высот.

Если султаншами становились иностранки, в гаремы проникали новые веяния, вкусы, моды. Когда сами султаны увлекались достижениями европейской культуры, это тоже находило отражение в жизни сераля.

Каждая новая одалиска привносила в культуру гаремных развлечений что-то свое, унаследованное от традиций ее родины. Но приживалось лишь то, что было проверено временем, которое текло в гареме иначе, чем за его стенами.

Недостаток свободы и любви женщины замещали иллюзией счастья, снабженной весьма реальными атрибутами — роскошью, всевозможными яствами, изысканными развлечениями и показными душевными откровениями. Со временем они привыкали к этой иллюзии жизни, и она становилась более реальной, чем все остальное.

Как писал Александр Пушкин в «Бахчисарайском фонтане»:

Для них унылой чередой
Дни, месяцы, лета проходят
И неприметно за собой
И младость и любовь уводят.
Однообразен каждый день,
И медленно часов теченье.
В гареме жизнью правит лень;
Мелькает редко наслажденье.

Шехерезадами в гаремах состояли кальфы-рассказчицы. Это были весьма образованные дамы, умевшие читать на персидском и арабском языках, знавшие произведения поэтов и ученых. Рассказчицы увлекали слушательниц гирляндами удивительных преданий, иногда меняя сюжет или придумывая свою историю. Популярными жанрами были легендарные сказания вроде «Кер-оглы» и месневи — романы в стихах.

Сказки из «Тысячи и одной ночи» и «Книги попугая», безумная любовь Лейлы и Меджнуна уже не казались одалискам вымыслами, потому что они и сами могли поведать не менее трогательные были из собственной жизни.

Чувственный гаремный эпос дополнялся музыкой, песнями, танцами, бесконечными сплетнями, прогулками в чудесных садах, плаванием в бассейнах, всевозможными играми и прочими увлекательными занятиями вроде прогулок за город или приема гостей. Все это вместе являлось незаменимым лекарством от скуки, которой, казалось, была пропитана вся атмосфера гарема. Хотя со стороны могло показаться, что красавицы гарема живут довольно весело и ни в чем себе не отказывают.

«Пение, музицирование, катание на лодке, а для некоторых — занятие фотографией и даже, говорят, велосипедные прогулки фигурируют в числе других их развлечений, — писал Джордж Дорис о гареме конца XIX века. — В основном же они проводят время в совершенно детских забавах: играют в куклы, изображают крики животных, пение петуха, жужжание мухи, лай собаки… Напудрив мукой лица негритянок, они заставляют их кривляться или драться друг с другом — короче, делают все, чтобы спастись от скуки. Лежа на диванах или софах, покрытых шелком, сидя на бухарских коврах в непринужденных позах, подчеркивающих стройность их тел и выдающих всю печальность их пустого существования, одни смотрят за голубыми струйками дыма от их сигарет или наргиле и перебирают рукой в браслетах янтарные или сандаловые бусинки своих тесбих (четки). Другие потягивают сироп и розовый шербет, едят мороженое, грызут фисташки, жуют мастику (род ароматной резинки), сосут леденцы. Все они любят конфеты, табак, цветы, благовония — особенно мускус и фиалку, запах которой особенно нравится султану, и к которой они питают явное расположение; они обожают кошек, попугаев, голубей; кофе, карты и фривольности; от двух вещей они просто без ума, потому что они им запрещены и потому что они женщины, — это вино и раки (восточная виноградная водка), которые им иногда доставляет услужливый евнух.

Время, которое им не удается „убить“, они проводят в бесконечных печальных думах — о далекой родине, покинутом очаге, пропавших родителях, о неизвестном будущем, о сказочном возлюбленном, о старом господине, угрюмом и безобразном…»

Будни гаремных див поэтично описал Александр Сергеевич Пушкин:

Младые жены, как-нибудь
Желая сердце обмануть,
Меняют пышные уборы,
Заводят игры, разговоры,
Или при шуме вод живых,
Над их прозрачными струями
В прохладе яворов густых
Гуляют легкими роями…
Беспечно ожидая хана,
Вокруг игривого фонтана
На шелковых коврах оне
Толпою резвою сидели
И с детской радостью глядели,
Как рыба в ясной глубине
На мраморном ходила дне.
Нарочно к ней на дно иные
Роняли серьги золотые.
Кругом невольницы меж тем
Шербет носили ароматный…

В Китае среди наложниц устраивались соревнования — нечто вроде фестивалей искусств. В романе «Сон в Нефритовом павильоне» читаем:

«Мне известно, — заговорил князь Шэнь, обращаясь к Яну, — что принцесса привезла трех моих наложниц: две из них бывшие гетеры из Чанъани, третья — дочь простолюдина. Все они несравненно поют и танцуют, сочиняют стихи, ездят верхом и стреляют из лука. Думаю, они не уступят вашим наложницам, князь! Не хотите устроить меж ними состязание?»

Некоторые правители сами не прочь были позабавить свои гаремы. Порой развлечения эти были весьма жестокими. Шехерезада рассказывала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что повелитель правоверных приказал Масруру-меченосцу снять с Абу-Новаса одежду и привязать ему на спину седло и надеть ему на голову повод и на зад подхвостник и водить его по комнатам невольниц и помещениям женщин и другим покоям, чтобы над ним смеялись, а после этого отрубить ему голову и принести ее. И Масрур сказал: „Слушаю и повинуюсь!“»

Одним из любимейших развлечений в гаремах была музыка. Музыкантшами, как правило, были рабыни. Типичный живописный сюжет — лежащая на диване томная красавица, слух которой услаждает не менее симпатичная рабыня-музыкантша.

«И с ним была каирская девушка, — рассказывает «Тысяча и одна ночь», — подобная свежему курдюку, или чистому серебру, или динару в фарфоровой миске, или газели в пустыне, и лицо ее смущало сияющее солнце: с чарующими глазами, бровями, как изогнутый лук, розовыми щеками, жемчужными зубами, сахарными устами и томными очами; с грудью цвета слоновой кости, втянутым животом со свитыми складками, ягодицами, как набитые подушки, и бедрами, как сирийские таблицы… И девушка склонилась над ней, как мать склоняется над ребенком, и пощекотала ее пальцами, и лютня застонала, и зазвенела, и затосковала по прежним местам, и вспомнила она воды, что напоили ее, и землю, на которой она выросла. И вспомнила она плотников, которые ее вырубили, и лакировщиков, что покрыли ее лаком, и купцов, которые ее доставили, и корабли, что везли ее, и возвысила голос, и закричала, и стала рыдать, и запричитала, и казалось, что девушка спросила ее об этом, и она ответила языком нежных звуков».

Музыкальные инструменты упоминаются в сказках Шехерезады очень часто: «…А потом она сказала невольнице: „Марджана, подай нам какие-нибудь музыкальные инструменты“. И невольница отвечала: „Слушаю и повинуюсь!“ — и, скрывшись на мгновение, принесла дамасскую лютню, персидскую арфу, татарскую флейту и египетский канун. И девушка взяла лютню, настроила ее и натянула струны, запела под нее нежным голосом, мягче ветерка и слаще вод Таснима».

Наложницы тоже уделяли музыкальным занятиям и танцам немало времени.

Основными инструментами в гареме были струнные уд (вид лютни) и рехаб, тростниковая флейта, бубен с колокольчиками и глиняный барабан дарабукка, похожий на кувшин с широким горлом, покрытым кожей. Когда музыкантшам удавалось угодить слушателям, те бросали в их бубны деньги, и они наполнялись золотом.

Султан Абдул-Азиз даже завел себе целый оркестр из молодых невольниц. При дворе был и настоящий большой оркестр. Музыку для него писал и им же дирижировал брат известного итальянского композитора Гаэтано Доницетти. Придворный дирижер также перекладывал для своего оркестра популярные европейские произведения.

«Оркестр султана, которым дирижировал брат Доницетти, — писал Жерар де Нерваль, — исполнял очень красивые марши; все инструменты играли одновременно, как это принято в восточной музыке».

Когда один гарем прибывал в другой город в гости к другому гарему, местное начальство могло прислать военный оркестр, чтобы тот развлекал гостей игрой под окнами сераля.

Повсюду в серале стояли «музыкальные часы, исполнявшие арии из итальянских опер. Они были украшены механическими птицами: соловьями, издающими трели, и павлинами, распускающими хвост веером».

У чернокожих рабов были свои развлечения. В Стамбуле существовало особое их сообщество. Отпущенные невольники помогали своим собратьям и устраивали праздники, на которые стекалось множество негров. Они исполняли свои обряды, сопровождавшиеся традиционной африканской музыкой и плясками. Некоторые из их инструментов стали весьма популярными в Турции.

Гарем, как и Восток в целом, немыслим без танца. Не умевшая хорошо танцевать одалиска почти не имела шансов понравиться своему господину. Да и где, как не в грациозном танце, девушка могла показать себя во всей красе?

«Одна часть гостей начала петь под аккомпанемент кудума (инструмента, похожего на два маленьких тамбурина, поставленных рядом на пол и ударяемых двумя палочками) и тара или большого тамбурина, — вспоминала Мелек-ханум. — Две гостьи принялись танцевать: они стали одна против другой на некоторое расстояние и сходились и расходились, двигаясь взад и вперед под такт музыки. Танец этот не допускает поднимания всей ноги, а только едва заметное движение нижней ее части. Стан перегибается из стороны в сторону, голова наклоняется то вправо, то влево, руками делаются грациозные жесты, и все позы и движения их во все время продолжения танца исполнены страстности и упоения. Под конец танцы сделались общими, в них приняли участие и старые и молодые: жены кади (судей), накиба (главного законоведа), имама (священника) и многих других важных личностей как военного, так и гражданского ведомств».

Вряд ли найдется другой танец, который производил бы на зрителей более сильное впечатление, чем этот. Увидеть этот танец можно и сейчас. На Востоке его исполняют на сцене, в барах и ресторанах, на палубах прогулочных кораблей и всюду, где бывают туристы. Танец живота — чувственный, и при этом удивительно грациозный — покорил весь мир. Повсюду находятся желающие постигнуть его чарующие тайны и насладиться его пленительным великолепием.

Даже женщин завораживают великолепные извивающиеся фигуры, трепещущие бедра танцовщиц, одетых в вызывающие наряды. А мужчины мгновенно преображаются в султанов, щедро одаривая танцовщиц деньгами, против чего не ропщут и жены.

О восточных танцовщицах слагались легенды. Жертвой их очарования пал даже Иоанн Креститель. Предтеча обличал царя Ирода, который женился на жене своего брата Иродиаде. Тогда царь заключил обличителя в темницу, но казнить не решался из-за его популярности у народа. Мстительная Иродиада искала случая погубить Иоанна, и дочь ее Саломея вызвалась помочь матери. На пиру в честь дня рождения Ирода Саломея плясала так красиво, что ослепила своим великолепием и царя, и его вельмож. Восхищенный Ирод пообещал исполнить любое желание Саломеи, даже если бы она попросила половину царства. Великолепная танцовщица попросила у царя голову Иоанна Крестителя — так научила ее мать. Ирод не отступил от своего обещания, и вскоре голову Иоанна принесли на блюде Саломее, которая и передала ее матери.

День усекновения главы Иоанна Крестителя отмечается христианами 29 августа (по старому стилю). У мусульман Иоанн почитается как пророк Йахья, и голова его покоится, как святыня, в мечети Омейядов в Дамаске.

У танца живота много вариантов: танец с тростью, с миниатюрными цимбалами, бубном, шарфом и др. Одним из редких вариантов считается «Танец семи покрывал», которые исполнительница сбрасывает с себя по мере приближения к кульминации. Вероятно, этот танец связан с описанным выше ритуалом открывания невесты в семи платьях.

«И Ибрахим увидел движения, каких не видал всю свою жизнь, — говорится в «Тысяче и одной ночи», — и Джамила показала в своей пляске диковинный способ и удивительные новшества, так что заставила нас забыть о пляске пузырьков в чаше и напомнила о том, что тюрбаны на головах покосились. И она была такова, как сказал о ней поэт:

Как хочешь, сотворена она, соразмерная,
По форме красы самой — не меньше и не длинней.
И, кажется, создана она из жемчужины,
И каждый из ее членов равен луне красой.

Или как сказал другой:

Плясунья! Подобен иве гнущейся стан ее,
Движенья ее мой дух едва не уносят прочь.
Не сможет стоять нога, лишь только плясать начнет
Она, словно под ногой ее — пыл души моей».

Откуда пришли эти танцы — все еще остается тайной. Это завораживающее яркое зрелище отражает многообразие культур, а вкупе с искусством индийских и африканских танцовщиц наталкивает на вполне определенные выводы. Во всяком случае, в танцах явственны отголоски древних ритуалов, символизирующих природную суть женщины, а страстный язык тела и жестов не требует перевода.

Однако вряд ли сегодня можно увидеть тот самый, настоящий танец живота, которым наслаждались султаны в своих великолепных гаремах.

«Танец во всех его видах, распространенных на Востоке, в большом почете в гареме и служит здесь главным развлечением, — писал Джордж Дорис. — Турецкие хороводы под цимбалы, тамбурины, уд (небольшой струнный инструмент) или под негромкое хоровое пение; черкесские, египетские, арабские танцы, из которых султан предпочитает наименее бесстыдные. (Тем не менее в прежние времена он очень ценил талант старой негритянки, низкорослой, толстой, губастой и безобразной, которой не было равных в исполнении танца живота.)».

Пляски полуобнаженных женщин не укладывались в мусульманскую мораль, однако привычка к подобным развлечениям была неистребима и вызывала к жизни удивительные зрелища.

«Вот в облаках табачного дыма появились альмеи, — описывал Жерар де Нерваль свои каирские впечатления. — Они поразили меня блестящими тюбетейками на заплетенных в косы волосах. Они притоптывали каблучками, отбивая ритм; на поднятых вверх руках позвякивали колокольчики и браслеты, они сладострастно покачивали бедрами, а под прозрачным муслином между кофточкой и роскошным, спадающим на бедра, как у Венеры, поясом виднелась полоска обнаженного тела. Эти обворожительные особы так быстро кружились, что было почти невозможно разглядеть их лица.

Они ударяли в маленькие цимбалы, размером не более кастаньет, звуки которых почти заглушала примитивная мелодия, выводимая флейтой и тамбурином. Две гордые альмеи, с восточными глазами, подведенными кохлем, со свежими, слегка нарумяненными щеками, были очень красивы, но зато третья — третья явно принадлежала к иному, не столь нежному полу, о чем свидетельствовала недельная щетина на „ее“ лице. После того как закончился танец, я сумел лучше разглядеть лица и двух первых и убедился в том, что перед нами были альмеи… мужского пола.

Вот вам сюрпризы Востока! А я-то чуть было не проникся поспешной страстью к этим „прелестным созданиям“ и уже готов был прилепить им на лоб по нескольку золотых монеток согласно одной из самых невинных восточных традиций… Меня могут счесть расточительным, но спешу объяснить: существуют золотые монеты — гази — достоинством от пятидесяти сантимов до пяти франков. Разумеется, зрители выбирают самые мелкие монеты, чтобы покрыть лица танцовщиц своеобразной золотой маской, когда, проделав изящные па, они склоняют перед каждым свой влажный лоб; но эти простые танцовщики, переодетые женщинами, не заслуживали подобной церемонии, им можно было просто бросить несколько пара.

В самом деле, египетская мораль весьма своеобразна. Еще недавно танцовщицы могли свободно ходить по городу, вносили оживление в праздники и доставляли удовольствие посетителям казино и кофеен. Сегодня они имеют право выступать лишь на торжествах в частных домах, и поборники морали считают более пристойным, чтобы эти танцы исполняли женоподобные длинноволосые мужчины, чьи обнаженные руки, тело и грудь являют собой плачевную пародию на прелести полуобнаженных танцовщиц».

Особую роль в гаремных увеселениях играли карлики. Их вольные, порой довольно скабрезные проделки забавляли весь двор, принадлежностью которого карлики и «числились».

После определенных хирургических манипуляций, в целях обеспечения гаремного целомудрия, карлики допускались в серали наравне с евнухами. Эти несчастные создания были дорогой игрушкой и знали себе цену. Удачливые шуты-карлики наживали целые состояния и даже заводили себе рабов, когда их отставляли из гаремов. Однако успех при дворе давался карликам нелегко.

«Из числа сотни штук, проделываемых с несчастными карликами, одною из самых забавных считается — посадить карлика в груду рисового плова, — писал Осман-бей. — Эта штука делается обыкновенно, когда в серале какой-нибудь большой праздник. …Берут большое обеденное блюдо, посреди которого помещают маленькую картонную нишу, в которой помещается карлик. После того все покрывается рисом и подается гостям, которые с ложками в руках ждут последнего блюда. Все по обыкновению спешат опустить свои ложки в эту груду плова; но не успеют они сделать один или два глотка, как в куче риса происходит странное движение, и из середины ее вылезает человек, весь запачканный смесью риса, масла и пота. Чтобы заставить карлика выпрыгнуть с большим эффектом, те, которые знают в чем дело, иногда нарочно впускают в него иголку, укол которой заставляет его прыгать, как сумасшедшего. …Другой род забавы, в которой участвуют карлики и шуты, — смешной танец вроде канкана, исполняемый иногда на ипподромах. Этот танец по-турецки называется джуржуна и состоит в ряде кривляний и гримас, исполняемых в такт с хором. Чтобы придать еще более пикантности этой смешной сцене, карликов одевают в шутовские костюмы с громадными тюрбанами в виде груш, тыкв и пр. Ничто не может быть смешнее этого танца».

Эти маленькие шуты были непременной частью свиты султана.

Одного из них описал Теофиль Готье:

«…За ними ехал приземистый, одетый, как паша, толстый карлик со злобным лицом, занимающий при своем повелителе то же положение, что и шуты при дворе средневековых королей. Этот карлик, которого Веронезе изобразил бы в двухцветном одеянии с попугаем на руке или играющим с борзой во время обеда, сидел, вероятно, для контраста, на огромном коне, с трудом обхватывая его кривыми ногами».

Кроме «штатных» карликов, в серале были популярны и профессиональные шуты, на искусство которых всегда был спрос. Самых остроумных и веселых показывали гарему. Как писал Жерар де Нерваль, «все здесь устроено таким образом, чтобы жены могли участвовать во всех развлечениях гостей султана, не показываясь при этом. Повсюду в залах сделаны зарешеченные ложи, позволяющие дамам гарема незримо участвовать в политических или светских приемах».

Жаждущие развлечений дамы наблюдали за уморительными проделками шутов и бросали им монеты. Несмотря на явные успехи, шуты во дворце не задерживались — их выживали карлики, ревностно оберегавшие свои привилегии и не терпевшие конкурентов.

Когда вместе с европейскими веяниями в Турцию проникло и театральное искусство, дамы гарема употребили все свои способности, чтобы убедить султана в необходимости открытия в серале собственного театра.

Видимо, султан и сам был не против новых увеселений, раз соблаговолил отдать соответствующий приказ.

Для этого «собрали всех хорошеньких девушек и взяли от каждой кальфы субъектов, наиболее способных к изучению музыки, танцев и пантомимы, — писал Осман-бей. — Таким образом, при помощи некоторых усилий и множества денег удалось сформировать полный оркестр, кордебалет и труппу комедианток. Оркестр совершенно полный, как бы оркестр какого-нибудь гвардейского полка, с тою только разницей, что в серале женщины бьют в барабан и играют на тромбоне.

Что же касается танцовщиц и комедианток, то они дают представления в восточном вкусе, а также и в более систематическом и выработанном вкусе Западной Европы. Эти представления давались сначала в залах сераля, куда иногда допускались некоторые камергеры и любимцы его величества. Абдул-Меджид сделал еще шаг вперед по этому пути, выстроив рядом с дворцом красивый театр.

Я уверен, что мои читатели хотели бы знать, каким образом удалось обучить этих черкешенок изящным искусствам, которые с таким трудом даются в Европе. Дело объясняется очень просто. Пригласили таких профессоров, как Доницетти, Гаттелли и проч., и поручили им обучение молодых воспитанниц.

Но каким же образом султан допустил в свой гарем мужчин и, что еще хуже, учителей музыки и поручил им воспитание своих молодых черкешенок? …Когда наступает час уроков или репетиций, ученицы выстраиваются в колонны с отрядами евнухов впереди и сзади. Это войско вводится таким образом в залу, где даются уроки и выслушивают их, причем учителя не смеют слишком близко подойти к девушкам, а эти последние отбросить свои покрывала.

Число артисток простирается приблизительно до 200, что составляет уже довольно почтенный контингент земных гурий, искусство которых должно облегчать падишаху бремя государственных дел».

Мода на Восток, захлестнувшая Европу в XIX веке, привела гаремы, зачастую вымышленные, не только на страницы романов или полотна живописцев, но и на театральную сцену. Когда после окончания Кавказской войны имам Шамиль был привезен в Москву, в числе прочего почетному пленнику показали и балетный театр.

Давали балеты «Пери» Поля Дюка и «Катарина» («Укрощение строптивой»), поставленные Жюлем Перро. В «Пери» на сцене явился турецкий султан со всем своим гаремом. На экзотические танцы избранных прелестниц Шамиль смотрел со снисходительной улыбкой. Но когда сам султан принимался выражать свои восторги энергичными прыжками и великолепными сальто-мортале, Шамиль негодующе поднимал брови и растерянно косился на своих спутников. Такого позора от высокочтимого лица, хотя бы этот султан был и балетным, он не ожидал. Но вскоре Шамиль отложил бинокль и только иронично улыбался, отнеся безумные пляски султана на счет невежества создателей балета, «кормивших публику грязью».

Если европейский театр был новшеством, то представления марионеток были жанром традиционным и любимым всеми. Это был театр теней, в котором мастерски сделанные куклы разыгрывали презабавные, а порой и остросатирические действа.

«Спектакль давался в саду, под деревьями; низкие табуреты для местных жителей и соломенные стулья для гяуров представляли собой партер, — писал Теофиль Готье. — Публика собралась многочисленная. От трубок и наргиле поднимались в воздух голубоватые спирали, сливаясь в ароматный туман над курильщиками, а головки трубок светились на земле, как светлячки. Синее ночное небо, усыпанное звездами, служило потолком, а луна заменяла люстру; официанты сновали взад и вперед, разнося кофе и воду, без которых не обходится ни одно турецкое зрелище.

…Театр Карагёза устроен еще проще, чем балаганчик Полишинеля: угол между двумя стенками затягивают плотной тканью, в которую вставлен прозрачный белый квадрат, высвечиваемый сзади одной-единственной плошкой. Роль оркестра принимает на себя бубен. Импресарио стоит в треугольнике из двух стен и занавеса, двигает фигурки и произносит за них текст.

Квадрат, где предстояло двигаться маленьким актерам, светился во тьме, притягивая нетерпеливые взгляды. Вскоре между полотном и пламенем плошки возникла тень. Прозрачная разноцветная фигурка прильнула к газовой ткани. Это был китайский фазан на кусте. Вздрогнул и загудел бубен, и пронзительный гортанный голос затянул протяжную монотонную песню в неуловимом для европейских ушей ритме. Пение звучало в полной тишине, ибо при появлении фазана шум разговоров и тот невнятный гул, какой неизбежно создает всякое скопление людей, даже самых спокойных, внезапно смолкли. В переводе на наш театральный язык это были поднятие занавеса и увертюра.

…Взрыв смеха возвестил о появлении Карагёза, и гротескная фигурка высотой в семь-восемь дюймов, нелепо жестикулируя, остановилась перед оградой.

Карагёз заслуживает отдельного описания. Его маска — разумеется, существующая лишь в виде силуэта, как того требует принадлежность к театру теней, являет собой довольно удачную карикатуру на турецкий тип.

…В отличие от марионеток Серафена, он не выделяется черным непроницаемым силуэтом на промасленной бумаге, а расписан прозрачными красками, как картины волшебного фонаря. Его можно сравнить с фигурой витража, извлеченной из композиции вместе со свинцовой оправой.

…Вторая пьеса „Женитьба Карагёза“ — целиком построена на действии. Карагёз видит красивую девушку, и в нем немедленно вспыхивает страсть, ибо человек он темпераментный. Отметим мимоходом, что в театре Карагёза у женских фигурок лицо открыто. Его идеал — стройная красотка и в самом деле довольно хорошенькая, с подведенными сурьмой глазами, алым ротиком и нарумяненными щечками. Наряжена она, как султанша из Комической оперы, и вертится очень кокетливо. Заключив брак, Карагёз посылает свадебные подарки: четыре арбы, четыре талики, четыре лошади, четыре верблюда, четыре коровы, четыре козы, четыре собаки, четыре кошки и четыре клетки с птицами. Но это еще не все: далее шествуют хаммалы, неся сундуки с нарядами, диваны, табуреты, столики, ковры, трубки, наргиле, светильники, ларцы с драгоценностями, посуду и ночные горшки. Этот кортеж, чрезвычайно интересный для иноземца, ибо знакомит с предметами турецкого быта, движется под татарский марш с четким, настойчивым ритмом, который постепенно начинает нравиться, и мотив потом привязывается надолго. Щедрость, однако, не спасает Карагёза от краха еще не начавшейся супружеской жизни. Девушка, только что такая изящная, на глазах округляется от скороспелой беременности, в которой никак не может быть повинен муж. Бедный Карагёз в самый день своей свадьбы оказывается отцом — это чрезвычайно его удивляет, но, подобно парижским мужьям, он в конце концов смиряется.

Меня очень позабавило это представление, так как в отличие от предыдущего оно не требовало понимания диалога: я получил удовольствие, подобное тому, какое получают в Париже иностранцы, не знающие французского, когда смотрят балет.

…Наше современное ханжество делает невозможным пересказ этих игривых ателлан, где сладострастные сцены Аристофана переплетаются с озорными грезами Франсуа Рабле. Представьте себе античного бога садов, переодетого турком и пущенного по гаремам, базарам, кофейням, невольничьим рынкам, где он гуляет, как смерч, порождая сумятицу и неразбериху, циничный, бесстыдный и жизнерадостно ненасытный. Трудно превзойти этого итифаллического гения в изобретательности блудливого воображения. Театр Карагёза часто дает представления в сералях, где женщины смотрят их, укрывшись на обнесенных решетками галереях. Как увязать столь вольные зрелища с мусульманской суровостью нравов? Быть может, это своего рода предохранительный клапан, всегда необходимый в перегретом котле, ибо, как бы ни была строга мораль, она вынуждена оставлять порочной человеческой натуре выход для пара. Впрочем, эти греховные фантазии неопасны и исчезают как тень, когда гаснет фонарь балагана».

Представления марионеток нередко использовали для того, чтобы иносказательно донести до владык то, что беспокоило народ, или сообщить о преступлениях в его окружении. Подобно «Гамлету» Уильяма Шекспира, театр марионеток дал султану Абдул-Меджиду сигнал об опасности, грозящей его наследнику, которого тайно терзала супруга султана Бессиме.

«Никто не осмеливался донести султану о всех этих жестокостях; влюбленный Абдул-Меджид не поверил бы ничему, и тогда горе доносчику! — писала Мелек-ханум. — Однако один из верных слуг нашел возможность довести о таковом положении дел до сведения своего владыки, не подвергая при этом себя ни малейшей опасности. Приглашенный для развлечения султана дать представление, называемое „Кара-Гез“, он составил для этого случая несколько небольших пьес, род комедии, в которых решился изобразить перед своим государем влюбленного султана, женящегося на невольнице, и султаншу, сводящую любовные интриги с самыми низшими слугами своего дворца, жестоко обращающуюся с наследником престола и под конец умерщвляющую его, и что все это прощается ей ее очарованным и слабым мужем.

Абдул-Меджид понял намек. Он послал за юным принцем, расспросил его, увидел на его теле следы жестокого обращения и получил от него признание во всех вынесенных им страданиях. Читатель, может быть, подумает, что после всего этого султан вне себя от ревности за ее поведение и преисполненный негодованием за своего сына немедленно отдал повеление, по старому обычаю, завязать ее в мешок и бросить в море. Совсем нет. Оправившись весьма скоро от своего гнева, он послал за валиде-султаншей и, не говоря ей о причинах побуждающих его действовать таким образом, отдал ей приказание отправить Бессиме-ханум на следующее же утро со всеми ее драгоценностями, полученными ею от него, в загородное помещение, которое он назначил для нее».

Существует заблуждение, что женщины были вечными узницами гаремов и никогда не покидали их стен. Это вовсе не так. Гаремные красавицы посещали родных, базары, парки, катались на лодках (каиках) и т. д. Некоторых дам даже отпускали в небольшие отпуска «по болезни», когда лекари рекомендовали сменить климат для поправки здоровья.

На прогулки гаремы выезжали в задрапированных экипажах в сопровождении кальф, служанок и под охраной конных евнухов. Выезд султанского гарема представлял собой грандиозную процессию.

Излюбленными местами прогулок были Сладкие воды Азии и Сладкие воды Европы — райские уголки на берегах Босфора. Здесь были устроены фонтаны и водопады, беседки, разбиты цветники и парки, проложены дорожки.

«Дамы выходят из своих экипажей, для них расстилают ковры, и они садятся со своими невольницами за роскошно убранные столы, уже заранее приготовленные по этому случаю, — вспоминала Мелек-ханум. — В убранстве и роскоши этих столов дамы соперничают друг перед другом и щеголяют блеском золотой и серебряной посуды. Нельзя при этом не обратить внимания на некоторых знатных дам, окруженных своими невольницами и грациозно сидящих в богатых малиновых платьях, обшитых золотой бахромой, а также на множество лодок, снующих по реке, и на оркестр, помещающийся неподалеку от дам. Разнообразные плащи, красные, зеленые, голубые; щегольские экипажи, общее оживление, вызываемое звуками музыки, приезд и отъезд экипажей, кавалеры верхом и пешком, разнообразные костюмы слуг, евнухов, курьеров и продавцов фруктов — все это вместе представляет живописное зрелище».

Особенно приятными были водные путешествия на каиках, которые описал Теофиль Готье:

«Вся эта конструкция из навощенного или лакированного бука, иногда с тонким золотым ободком, отличается невероятным изяществом и тщательностью отделки. Каиджи сидят на маленьких поперечных скамейках, покрытых овечьей шкурой, чтобы не скользить, и каждый орудует парой весел с утолщением у рукояти, упираясь ногами в деревянную перекладину.

Пассажиры размещаются на дне лодки, у самой кормы, чтобы нос приподнимался над водой, — это облегчает скольжение.

Каиджи — здоровенные молодцы, арнауты обладают геркулесовой силой и в большинстве своем — мужественной красотой. Под ветром и солнцем кожа их приобретает цвет меди, что усиливает их сходство с медными скульптурами.

…На Сладких водах Азии, неподвижно сидя под деревом или прислонясь к фонтану, будто задремавший мечтатель, я видел не один прелестный профиль, едва затуманенный газовым покровом, не одну грудь, белоснежную, как паросский мрамор, мягко выступающую под складками приоткрывшегося фередже, пока евнух, обманутый моим рассеянным и сонным видом, прохаживался неподалеку или глядел на идущие по Босфору пароходы.

…Продавцы воды, шербетов, винограда и вишни сновали от одной группы к другой.

…Чуть поодаль всадники на прекрасных конях занимались джигитовкой — несомненно, в честь невидимой красавицы. Чистокровные скакуны из Неджда, Хиджаза и Курдистана в сверкавших драгоценными каменьями чепраках горделиво потряхивали длинными шелковистыми гривами, чувствуя, что ими любуются, а когда какой-нибудь всадник поворачивался спиной, из окошка одной из талик выглядывала прелестная головка».

О том, как отдыхали женщины в обычных домах, Алев Литлэ Крутье пишет: «За внешним миром женщины могут наблюдать, сами оставаясь невидимыми, с балконов, также закрытых решетками. Для прогулок на свежем воздухе женщины пользуются двором, террасой на крыше дома и садом, что также входит в границы гарема. Излюбленным местом для женщин были террасы на крышах домов, откуда можно наблюдать за плывущими кораблями, где легче дышится в жаркий полдень и где хорошо закусывать на открытом воздухе. Эти террасы позволяли женщинам незамеченными переходить из одного дома в другой».

Такие террасы и сегодня существуют в восточных домах.

Приемы в гаремах

Такие события были редки, но запоминались надолго. К ним тщательно готовились, потому что приемы в гаремах были своего рода смотрами достижений сераля и фавориток: великолепные наряды, ослепительный блеск драгоценностей, изменения в иерархии — все это служило поводом для бесконечных обсуждений и многозначительных выводов.

К тому же по традиции дамы на приемах обменивались дорогими подарками. Подарки попроще получали евнухи и слуги.

Мелек-ханум описала и свой визит к принцессе Египта:

«Взяв с собою мою дочку Аише, двух невольниц и евнуха, и в сопровождении лиц, посланных за мной принцессой, я отправилась в Яффу, а оттуда поехала морем в Александрию, где нашла экипажи и слуг, высланных ко мне навстречу ее светлостью. Кареты были обиты внутри красным бархатом и вместо окон с обеих сторон имели тонкие переплеты, пропускавшие воздух. Я тотчас же доехала к принцессе в ее дворец, находившийся вблизи Нила, посреди великолепного сада, наружная архитектура дворца имела почти европейский вид. Мозаики, покрывавшие полы апартаментов, были замечательно хороши.

Выйдя из кареты на одном из дворов дворца, я вошла в широкое фойе с великолепной лестницей, ведшей в верхние покои. По обе стороны этой лестницы стояли в ряд невольницы, одетые в блестящие шелковые платья, с ценными ожерельями на шее, серьгами в ушах и браслетами на руках. Чтобы оказать мне особый почет, меня, когда я подымалась наверх, вели под руки несколько невольниц, другие же, а также и евнухи, несли шлейф моего широкого плаща (ферадж), застегнутого спереди и имевшего еще обширные рукава и пелерину. На верху лестницы меня встретила казначейша принцессы, ввела в большую залу, где, посадив меня на диван, просила отдохнуть, прежде чем представиться принцессе.

Спустя некоторое время казначейша пришла сказать, что ее светлость ждет меня. Войдя в ее покои, я увидела ее сидящей на великолепном диване и спокойно курящей кальян. При моем входе она привстала и, твердой поступью приблизившись ко мне, сказала мне приветствие.

Принцесса была среднего роста и довольно смугла; лицо ее носило отпечаток энергии и страстности, что не всегда бывает вместе; глаза ее были проницательны и смелы и выражали ум. Я, по обычаю, простерлась перед ней на полу; она грациозно наклонилась в ответ на мой поклон и пригласила меня движением руки сесть на диван против нее.

В комнате находились разные старухи, которые развлекали принцессу, рассказывая ей сказки. Как скоро я села, мне подали кальян, и я принялась курить. Принцесса вступила со мной в разговор, начав расхваливать меня и передавать все, что она слышала лестного обо мне. После этого мы говорили о различных предметах, и Назли-ханум выказала много ума и большое знание в делах Востока. Во время нашего разговора нам подали шербет с различными благовониями, а потом кофе. Спустя часа полтора я простилась с принцессой и удалилась в отведенные для меня покои. Подобно всем комнатам дворца, и мои комнаты были великолепно убраны: вышитые бархатные диваны, подушки и занавесы были повсюду. Когда наступил час обеда, Назли-ханум обедала со мной вдвоем. Стол был накрыт шитой шелковой скатертью и уставлен множеством серебряных блюд редкой работы, а также и ложки были разукрашены драгоценными каменьями.

Во время обеда мы говорили мало, и когда вышли из-за стола, то пошли в сад, где сели у стола, курили и пили кофе. Около десяти часов нам подали фрукты и шербет в золотых кубках, с крышками, украшенными бриллиантами.

В это же самое время некоторые невольницы танцевали под такт медных кастаньет, а другие пели. Те же, обязанность которых была неотлучно присутствовать в комнате стоя, падали от усталости; лица их ясно говорили о том, что они проводили ночи без сна. Они не смели выказывать утомления или нетерпения, иначе госпожа их, заметя это, велела бы их немилосердно бить; многие не выдерживали такого жестокого наказания и даже умирали вследствие этого.

…Назли приказала принести две шкатулки, из которых каждая была в три фута длины и очень широка и глубока. „Теперь, — сказала она, — будем выбирать камни“. Обе шкатулки были доверху наполнены бриллиантами, изумрудами и другими драгоценными камнями; некоторые из них были весьма больших размеров и не имели себе цены. Принцесса, пересмотрев все, хотела уже запереть шкатулки, как вдруг сказала: „Я вам сделаю маленький подарок; здесь есть два бриллианта; возьмите их и один отдайте вделать в кольцо для себя, а другой для вашего мужа“. Каждый из этих бриллиантов был впоследствии оценен в пять тысяч франков.

После того Назли-ханум потребовала большой ящик, который был весь наполнен слитками золота. „Я думаю перелить эти слитки в блюда, — сказала принцесса. — Что вы на это скажете?“ — „Полагаю, — отвечала я, — что блюда из чистого золота будут слишком тяжелы; лучше сделать их из серебра“. — „Вы правы, — отвечала она, — и я лучше употреблю это золото для чего-нибудь другого“. Тогда, взяв два или три слитка, она бросила их к ногам одной из своих невольниц, сказав ей: „На, возьми, это тебе“».

Случались на приемах и конфузы.

«Когда валиде-султан принимала у себя императрицу Германии, — писал Джордж Дорис. — Она ждала почтительного целования руки; когда же гостья удостоила ее лишь дружественным рукопожатием, валиде была до крайности шокирована. Когда прием окончился, она сказала дамам из своей свиты, что сиятельная иностранка „плохо воспитана“ („эдебсиз“).

Не приходится удивляться такому высокомерию, если учесть, что подле султанского трона они вдыхают пьянящий фимиам, который неустанно курят перед господином сонмы угодливых придворных льстецов. Еще детьми их научили, что султан есть Царь Царей, тень Бога на земле, единственный Вершитель судеб мира. Владыка Обеих Земель и Обоих Морей, Повелитель Востока и Запада (некоторые из титулов султана), и они искренне считают глав других государств простыми вассалами Великого Господина».

Главным праздником был Байрам, наступавший после поста и длившийся несколько дней.

В этот праздник члены семей поздравляли друг друга, родственников и соседей. Разумеется, все, кто имел возможность, отправлялись поздравлять султана, его гарем, а затем и семьи вельмож.

Все наряжались в лучшие одежды и отправлялись раздавать подарки. Богатые одаривали своих слуг и бедняков, которые приходили их поздравить. Это вообще считалось богоугодным делом, а в большие праздники приобретало особенный размах и щедрость.

«Тот же барабанный бой, который во время Рамазана подает сигнал к пробуждению жителей от сна, — писала Мелек-ханум, — во время Байрама раздается для призыва их приветствовать наступающей сезон. Барабанщик проходит по всем улицам в сопровождении толпы ребятишек обоего пола; дамы из за своих решетчатых окон бросают им мелкую монету, завернутую в кисейные платки. Бедные толпятся у домов богатых и потчуют дам апельсинами и конфетами, взамен чего обыкновенно получают одежду и несколько мелких монет. Мужчины также делают визиты, а подчиненные подносят при этом своим начальникам конфеты и фрукты. …Народ же празднует Байрам шумными увеселениями, отправляясь толпами на главную площадь, где размещаются странствующие музыканты и дают представления фокусники, плясуны, акробаты, показываются волшебные фонари и продаются пирожки и сласти, словом, все то, что обыкновенно встречается у всех народов на публичных гуляньях».

Праздник не прерывался и ночами.

«Топхане, весь в красных и зеленых бенгальских огнях, сиял, словно в апофеозе: ежесекундно стреляли пушки, трещал фейерверк, зигзагами взлетали шутихи, взрывались и расцветали пиротехнические бомбы, — описывал празднества Теофиль Готье. — Махмудие исчезала и вновь возникала в клубах опалового дыма, подобно сверкающим дворцам из восточных сказок, где обитает царица пери. Это было потрясающе. На освещенных пароходах с цветными стеклами курсировали вдоль берегов оркестры, и их фанфары радостно разносил морской ветерок. Небо, словно тоже пожелав участвовать в празднестве, щедро разбросало содержимое своего звездного ларца по лазуритовому куполу, чуть тронутому у самого края заревом земного пожара».

AllDanceWorld.ru

Музыка для восточных танцев: Обаяние гейши

Восточные танцы: Обаяние гейши – это музыка для восточных танцев, выпущенная в
2005 году, содержащая в себе подборку из десяти незабываемых композиций восточного танца.

Музыка несет в себе все обаяние японской культуры, подарившей людям искусство гейши, присутствующей в давние времена на всех светских встречах. Открыв эти записи, вы сможете
окунуться в многообразие восточных мелодий со всеми специфичными особенностями музыки. Танец под композиции «Туман над Фудзи» и «Слеза бамбука» — это незабываемое действо,
очаровывающее своего зрителя. Вы сможете насладиться музыкой, изучая все особенности восточного танца и культуры гейши.

В переводе с японского слово «гейша» означает «Человек искусства» — это во многом отражает всю суть этой части культуры Японии, в которой гейши были обязательными
сопровождающими светских торжеств. К примеру, в Японии не было принято, чтобы гость подливал себе напиток самостоятельно. Эта часть ритуала мероприятия всегда отдавалась гейше
– девушке, которая не только выполняла такие незначительные поручения, но и могла поддержать светскую беседу. Танец гейши – это великолепнейшая часть культуры Японии, в
которой вы ощутите всю значимость и силу вековых традиций востока.

В этом танце раскрывается тайна женственности, сокрытая под множеством масок социальной жизни. В восточных традициях гейши исполняли музыкальные композиции и танцевали на
торжественных мероприятиях, воплощая собой идеал красоты. Выдержанные манеры, кротость, способность выслушать и сочувствовать – вот что ценилось в девушках больше всего в те
далекие времена. Примите в свое сердце часть великолепной культуры востока, открыв эти чарующие традиционные музыкальные композиции. Попробовав научиться танцевать тишь раз,
вы уже не сможете отступиться, ведь нет ни чего сильнее истинного порыва души. Порыва, возникающего при первых же нотах этих восхитительных композиций.

На нашем сайте вы прямо сейчас сможете скачать сборник музыки для восточного танца «Обаяние гейши», получая поистине ценный дар многовекового искусства востока.

Скачать музыку для восточных танцев — обаяние гейши: