Танцы русских и кавказцев

Эхо Манежной Площади

С момента «восстания Спартака» — массовых беспорядков на националистической, анти-кавказской почве на Манежной площади в Москве 11 дек 2010 прошло уже четыре месяца, но влияние этих событий все ещё продолжает ощущаться, не только не утихая, но усиливаясь, распространяясь на новые регионы и массы. Так, проведенный недавно опрос в далекой, казалось бы, от московских национальных страстей Восточной Сибири показал что, пятая часть молодых жителей Томска поддерживает вышедших на Манежную площадь. Сегодня уже ясно, что события на Манежной, «Восстание Спартака», показали, что, во первых, русские массы созрели для серьезных вступлений под лозунгами русского национализма, в том числе и насильственных. Во-вторых. что какое-либо действенное руководство у русских националистов (пока) отсутствует. И что все существующие русские националистические организации являются не более чем пикейными клубами-по–интересам для безответственного трепа.

Кроме того, сегодня уже ясно, что События на Манежной оказали существенное влияние и на Северный Кавказ, на настроения тамошних жителей, и заставили многих кавказцев впервые всерьез задуматься о возможности жизни без России.

В конце декабря на АПН вышла статья Авраам Шмулевич. Кавказский взгляд на «восстание Спартака»: «Если милиция продажна, то причина этому — не кавказцы». вызвавшая бурную волну осуждений. Как видится с гор Кавказа этот всплеск русского национализма сегодня?

Продолжаем начатый разговор.

Марат К., один из ЛКН, понаехавших в «Москву для москвичей».

Авраам Шмулевич – Кто ты? Как себя охарактеризуешь?

Марат К. – Я черкес из Кабардино-Балкарии, работал в Москве, месяц назад вернулся в Нальчик, образование высшее. В каких-либо черкесских организациях я не состою, но сочувствую черкесскому национальному движению.

Авраам Шмулевич – Скажи, а что ты думаешь про русских?

Марат К. — Это несчастный народ, измордованный Российской империей, Советским Союзом и путинским режимом.

Авраам Шмулевич — Какой для них выход?

Марат К. — Они должны иметь свое, национальное государство. Для этого нужно отказаться от имперского синдрома, провести деколонизацию и строить современное демократическое государство, а не увлекаться химерами имперскости и тоталитаризма.

Авраам Шмулевич – Какие черты национального характера и поведения русских наиболее вызывают раздражение и неприязнь у кавказцев?

Марат К. — Неприязнь к кавказцам, который идет от русских является главным катализатором, который раздражает кавказцев. А все остальное может быть лишь поводом для агрессии, своего рода зацепкой. Так как кавказцы чувствуют, что к ним относятся с неприязнью, они тоже начинают выпячивать свою национальную принадлежность с помощью танцев или других форм национального самовыражения.

В общем, это все, что связано с комплексом старшего брата, соответствующее отношение к «чуркам» и историческая память. Кавказцы помнят, как оказались в составе России, помнят, но не мусолят, если им не напоминать, не тыкать в историю лицом кавказской национальности

Между русскими и кавказцами есть несходства, которые для нас неприемлемы. Это отношение к ближнему, к старшим, чувство товарищества и т.п. Примитивный пример: если группа кавказцев зашла пообедать, то за всех заплатит тот, у кого есть деньги. если уж у него не хватает, то кто-то добавит и на этом все всё забудут. а у русских немного другой подход.

Потом — кавказцы, как правило, своих стариков дохаживают и не сдают в приюты

У кавказцев сильны кровно-родственные связи, каждый считает своим долгом помочь самому дальнему родственнику в беде, в работе, в жизни вообще, как правило, это как бы правило хорошего тона у кавказцев.

Соответственно, когда кавказцы видят иные взаимоотношения, то они воспринимаются непозитивно.

К кавказцу, как правило, можно прийти домой без предупреждения в любое время и он расшибется в лепешку, чтоб обеспечить гостю максимально лучший прием, пусть даже потратит последние деньги или займет у соседей. А когда кавказец приходит в гости к некавказцу и его встречают «чайком», это тоже воспринимается не очень. Еще пример: едущий по дороге кавказец, как правило, никогда не выйдет из машины на открытой трассе и не станет там же справлять нужду. Он будет искать туалет или рощу, лесополосу и т..п. Когда он видит другое поведение, это тоже ему непонятно.

Также немаловажно то, что у русских и кавказских народов разный менталитет, разное отношение к жизни, разные правила взаимоотношения. Особенно это выражается в отношениях между полами. «Русская женщина» это тоже определенный стереотип в уме кавказца. И возможно, действуя исходя из этого стереотипа, кавказцы зачастую вызывают раздражение у русских. Достаточно вспомнить инцидент в детском лагере, где чеченские ребята избили вожатого. Причиной, с которой все началось, стал именно стереотип «русской женщины».

Авраам Шмулевич – Очень многие русские жалуются на вызывающее поведение и насилие со стороны кавказцев, живущих в России.

Марат К. — Насилия к русским со стороны русских разве меньше? Разве драки и убийства между русскими совершаются реже? Просто они для русского человека в порядке вещей. Больше внимания вызывает инцидент, который совершается «чужим» по их мнению, человеком. Это воспринимается как верх наглости. Если свой насилует или убивает, то это нормально. А когда приезжий делает то же самое, это вызывает возмущение.

Авраам Шмулевич — Публичные танцы, лезгинка на улице — что ты скажешь об этом?

Марат К. — Для нашего менталитета — это норма. Выйти на улицу и станцевать — это признак радости, хорошего настроения и т.п. Это — не демонстрация чего-то кому-то, а просто мероприятие в кайф. Ребята и девушки танцуют кавказские танцы – красиво, быстро, зажигательно, под самобытную кавказскую музыку. Не стриптиз, не нудизм. Почему эти танцы разгоняет милиция или в танцующих стреляют из пистолетов? Разве танцы не красивы или танцевать плохо? Кого это оскорбляет и чем? Лучше они будут пить в подъездах? Почему те, кто возмущается, не станцует русские танцы под русскую музыку? Что – танцевать своё, национальное, не хотим и не умеем, и другим не дадим? Сколько человек из русских националистов умеют танцевать русские танцы или пропагандируют их? Лучше убить человека за цвет глаз?

Авраам Шмулевич – А если кто-то из России приедет в Грозный и начнет танцевать там русские танцы, громко включив музыку?

Марат К. — А почему – в Грозный? Там существует режим, подобный путинскому. Я не знаю, что будет в Грозном. Но в Нальчике никто их разгонять или стрелять не будет точно.

Авраам Шмулевич – Ну ты же понимаешь, что спор тут не о хореографии. Эти танцы воспринимаются как признак, манифестация экспансии: «Смотрите — Кавказ пришел в Россию! Мы – здесь и будем здесь жить по нашим законам!».

Марат К. — Ну, если так воспринимаются даже танцы, это уже извините, комплексы.

Авраам Шмулевич – Эти танцы — типичная маркировка территории, как этнограф тебе говорю.

Марат К. — Хорошо. Может быть, ты прав! Да, Кавказ пришел в Россию. Но это потому, что Россия раньше пришла на Кавказ. Хотя ее никто не звал. Этих молодых ребят хотя бы звали в Москву, они граждане России, а кто звал русских в черкесские и чеченские аулы? Цивилизация Кавказа древнее русской на тысячелетия. Черкесия стала христианской страной на несколько сотен лет раньше, чем Русь, в Черкесии было и православие и католичество (даже был черкес-кардинал — Жан де Зихи). Разве культурный уровень жителей русских сел выше, чем уровень жителей кавказских аулов? Нет ведь. Россия вела экспансию более ста лет огнем и кровью и еще полтораста лет путем административных мер и полицейских репрессий Русским не нравится кавказская речь на улицах русских городов и кавказские танцы? Но то, что русская речь в обязательном порядке звучит на Кавказе, что русская культура была и есть господствующая, что черкесских школ или осетинских школ вообще не существует в Осетии или черкесских республиках, и все кавказские дети обязаны знать русский – это в порядке вещей. А вот кавказские танцы в русских городах – это повод стрелять! Если русские не хотят видеть Кавказ у себя дома – пусть уходят к себе домой с Кавказа! Или опять им нужна кавказская земля, но без кавказцев? Более такого не пройдет.

Авраам Шмулевич – Вопрос про уход русских с Кавказа «к себе домой».

Хорошо, кремлевским чиновникам есть куда уйти. Но ведь поколения русских жили на Кавказе. Казаки вообще сформировались именно на Кавказе, куда им уходить? Это их дом, другого у них нет.

Марат К. — Не русские уходят, а РОССИЯ — государство, империя. Что касается казаков, то казаки — часть Кавказского мира. Казаки не чужие черкесам, они происходят от Заднепровских черкесов. И украинские казаки тоже. Украинцы и черкесы – единственные народы, фамилии у которых оканчиваются на «ко», это по черкески значит сын.

Авраам Шмулевич – На твой взгляд, какие черты национального характера и поведения кавказцев наиболее вызывают раздражение и неприязнь у русских?

Марат К. — Если большинство русских считают поведение кавказцев неприемлемым для себя, то дыма без огня не бывает. Это не означает, что кавказцы ведут себя плохо. Они ведут себя по-другому. И этого достаточно для усиления ксенофобии, которая в разных количествах присутствует в любом полиэтничном обществе.

По словам самих русских, то, что их раздражает — наглость, агрессивность, корпоративность (клановость).

Хотя я не знаю, чем кавказцы в общем наглее или агрессивнее других. Корпоративность есть.

Я не думаю, что кавказцы ведут себя хуже всех, просто свой сукин сын — это все равно свой, а когда еще и чужой сукин сын досаждает, то вдвойне обиднее

сейчас такая же проблема в Германии с натурализовавшимися турками-гастарбайтерами, но принципиальная разница в том, что там турки — пришлые, а здесь — все коренные народы.

Существует глобальная проблема межцивилизационных отношений, а межнациональные отношения в России — частный случай этого явления. Разные культуры, разные ценности, разные ориентиры, конфликт между ними очень вероятен, и пока этносы оставались преимущественно в своих анклавах, пока все были сыты, обуты и одеты, эта проблема не вставала так остро. Теперь толпы «инородцев» устремились в Москву и в другие регионы в поисках пропитания, а там хватает своих голодных. И в Москве выживают и могут зацепиться лишь самые сильные, идет социальный отбор, там остаются самые сильные кавказцы, т.е. самые агрессивные, самые жизнеспособные, которые лезут в глаза.

В истории всегда так было, что не столько многочисленные, но мобильные этносы были сверхактивны на чужой территории — евреи, армяне, черкесы-мамлюки, албанцы, многие другие

Примерно такое броуновское движение происходит на территории России,

по разным причинам Кавказ не может выучить и прокормить всех кавказцев. А менталитет такой, что среднестатистический кавказец не будет сидеть дома и ждать манны небесной от государства. Он поедет туда, где сможет заработать и прокормить семью. В России таких мест не так много. Это Москва, Питер, Севера. Вот туда и едут в основном. Со своей культурой, своими понятиями и некоторой злобой, что приходится мотаться по свету, не имея возможности жить дома достойно.

Мигрант — он всегда мобильнее, агрессивнее и активнее того, кто живет у себя дома. Без этих качеств просто не выжить.

А когда те, кто живет у себя дома, живут плохо, у них тоже копится агрессия и начинаются поиски причин своей плачевной жизни, которые, в свою очередь, заканчиваются поисками врага. Ну, и кто-то целенаправленно подсказывает, где этот враг, чтоб не дай бог не ошиблись адресом.

Было «бей жидов, спасай Россию», теперь «Е..ть Кавказ, е. ть!».

В общем, объективно созревшие предпосылки и, видимо, чья-то умелая, направляющая рука сошлись в одном месте

Теперь рецепт улучшения жизни — изгнать кавказцев из «русских» городов.

Авраам Шмулевич – Каковы взаимоотношения внутри самих «кавказцев» в Москве и прочих крупных русских городах?

Марат К. — Меня, мягко говоря, разочаровала реакция осетин и армян. Некоторые общественные организации этих народов выступили с осуждением кавказцев и поддержкой русских, заявляя, что их «братьями» и «союзниками» являются только русские. Я думаю, что организаторы и участники этих акций не оценят такой порыв «братской любви», так как для русского фашиста все кавказцы на одно лицо.

Кавказские этносы на Кавказе достаточно автономны и не так тесно общаются между собой. В Москве то же самое. Однако выступления под нацистскими лозунгами, безусловно, расширили признаки самоидентификации и солидарности до общекавказских.

Т.е. теперь любой «черный» брат по несчастью другому «черному» потому как бьют всех черных

К примеру, адыги (черкесы) Москвы имеют свою общину, свои культурные мероприятия, мало пересекаясь с чеченцами или дагестанцами. В ситуации, когда всех кавказцев делают врагами одной национальности, контакты кавказцев в Москве, Питере и других городах будут усиливаться, на мой взгляд

Отдельно по Аслану Черкесову. У него отец — балкарец, мать — черкешенка (кабардинка). Фамилия Черкесов – именно балкарская, не черкесская. Адыгская община Москвы занимается его проблемой, ведет эту тему. Балкарские организации себя не проявляют никак, ни в КБР, ни в Москве. Они не мешают работать против адыгов говорящей фамилии обвиняемого.

Однако москвичам, русским абсолютно все равно, какой национальности Черкесов. Есть образ врага в лице всех кавказцев, а кто с какого «кишлака» приехал, их мало волнует.

Авраам Шмулевич – А отношения на Кавказе?

Марат К. — Кавказ также неоднороден, как, скажем, Европа – нельзя спутать русского и немца. Так же и Кавказ. Его регионы и народы разнообразны.

Исторически существенно различны Западный Кавказ (Адыгея, Карачаево-Черкесия, Кабардино-Балкария, Осетия) и Восточный Кавказ (Дагестан, Чечня, Ингушетия).

Помимо этого, на Кавказе существуют разного рода проблемы: между осетинами и ингушами, черкесами и карачаево-балкарцами, даже между родственными чеченцами и ингушами.

Черкесам с дагами особо негде было пересекаться, поэтому отношения нейтральные, с осетинами тоже. Но много вайнахских (чеченских и ингушских) беженцев и студентов было в Нальчике и Майкопе, вот тогда были стычки в молодежной среде на почве выяснения, кто круче, повод почти всегда один — задетая честь девушки. Но стычки не перерастали в какие-то крупные разборки, все кончалось одной — другой коллективной дракой

Сейчас много чеченцев селится в Нальчике, местное население особо не приветствует, но и не противодействует, отношения особо теплыми и комплиментарными трудно назвать. Черкесы в этом обвиняют чеченцев, они говорят, что когда в черкесской тусовке один или максимум два чеченца, то они — лучшие друзья, а там, где встретились два и более чеченца, то уже все, нечеченцам там не место, примерно так. В диаспоре такая же тема. Тем не менее, Адыгея в свое время лучше всех приняла и обходилась с беженцами из Чечни, о чем говорили они сами. И когда одно время чеченцев гоняли и в городах Сев. Кавказа, устраивали облавы и т.д., в Адыгее таких вещей не происходило.

Кстати, первое столкновение в знаменитом лагере «Дон» под Туапсе было чеченцев с местными черкесами, о чем в прессе не было ни слова, все освещали уже вторую драку — чеченцев и русских с армянами.

Авраам Шмулевич – Расскажи об этом.

Марат К. — Я сам там не был, мне рассказывали местные черкесы-шапсуги.

Схема как всегда: чеченцы некорректно повели себя в отношении черкесов, то ли семейной пары, то ли еще кого, это было в кафе в п. Агой. Слово за слово, пришло подкрепление с близлежащих черкесских аулов, и была драка, причем драка была предельно жесткой. А все остальное уже было потом, с участием руководства лагеря «Дон», все, что попало в прессу. Но черкесы не принимали участия в последующих стычках чеченцев и местного населения, был отдельный конфликт черкесы-чеченцы. Рамзан Кадыров тоже не проронил ни слова, может и не знал, а если и знал, зачем обострять отношения с соседями.

Авраам Шмулевич – Как должны вести себя кавказцы в России и на Кавказе в свете последних событий?

Марат К. — Я считаю, что не нужно ехать ребятам с Кавказа, для участия в столкновениях и беспорядках. Но тем, кто живет в русских городах, следует быть сплоченней и сохранять свою жизнь, честь и достоинство.

Нам говорят, что во всех частях страны все её граждане имеют одинаковые права, но на самом деле это не так. Поэтому надо исходить из реальности и вдумчиво выбирать место жительства, работы и учёбы.

В глобальном плане, я лично против того, чтобы черкесы уезжали и оставались жить в Москве и других русских городах. На территории исторической Черкесии есть всё – ВУЗы, работа, курорты, сельское хозяйство, промышленные предприятия. Я бы посоветовал черкесам поиск учёбы, работы, места жительства сосредоточить на территории исторической Черкесии.

Авраам Шмулевич – Прошедшие волнения – хорошо это или плохо для Кавказа?

Марат К. — Кавказ — разный. Для Имарата — это просто подарок. Для остальных это плохо. Отчуждение, преследования, страх за своих детей. Судя по реакции властей, это не хорошо и для Кавказа в целом. Это может быть использовано, «Замирение буйных кавказцев» может стать предвыборным лозунгом.

Мы помним, как Путин пришел к власти в 2000 году на фоне взрывов жилых домов и очередного обострения обстановке в Чечне и Дагестане. Произошедшее в последнее время – хорошая постановка для новых требований «навести порядок». Но это гибельный путь. Единственным выходом, который еще позволит сохранить Северный Кавказ в составе РФ, является демократизация, глобальная реформа политической и административной системы, включая уничтожение коррупции во всех сферах. Иначе неизбежен югославский сценарий развала страны.

Если пойдет волна ненависти и мести по всей России, она, эта волна, превратится в цунами, которое ее снесет.

Если народ, массы почувствую запах крови, она польется реками.

Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

  • Новые поступления
  • Журналы
    • ЖУРНАЛЬНЫЙ ЗАЛ
    • Арион
    • Вестник Европы
    • Волга
    • Дружба Народов
    • Звезда
    • Знамя
    • Иностранная литература
    • Нева
    • Новая Юность
    • Новый Журнал
    • Новый Мир
    • Октябрь
    • Урал
    • НОН-ФИКШН
    • Вопросы литературы
    • НЛО
    • Неприкосновенный запас
    • НОВОЕ В ЖЗ
    • Homo Legens
    • Prosōdia
    • ©оюз Писателей
    • День и ночь
    • Дети Ра
    • Зеркало
    • Иерусалимский журнал
    • Интерпоэзия
    • Крещатик
    • Новый Берег
    • АРХИВ
    • ВОЛГА-ХХI век
    • Зарубежные записки
    • Континент
    • Критическая Масса
    • Логос
    • Новая Русская Книга
    • Новый ЛИК
    • Отечественные записки
    • Сибирские огни
    • Слово\Word
    • Старое литературное обозрение
    • Студия
    • Уральская новь
  • Проекты
    • Вечера в Клубе ЖЗ
    • Египетские ночи
    • Премия «Поэт»
    • Премия Алданова
    • Премия журнала «Интерпоэзия»
    • Поэтическая премия «Anthologia»
    • Страница Литературной премии И.П.Белкина
    • Страница Литературной премии им. Ю.Казакова
    • Академия русской современной словесности
    • Страница Карабчиевского
    • Страница Татьяны Тихоновой
  • Авторы
  • Выбор читателя
  • О проекте
  • Архив
  • Контакты

Русские и кавказцы: по ту сторону дружбы народов

Цуциев Артур Аркадьевич — кандидат философских наук, старший научный сотрудник Центра социальных исследований Владикавказского института управления. В “Дружбе народов” публикуется впервые.

Русско-кавказские отношения, при всей условности такой категориальной рамки, всегда были модной темой в общественных науках, публицистике, художественной литературе, кино да и мало ли где еще… Вот уже полтора столетия разорачивается драматический диалог, который можно назвать историей любви и ненависти, взаимного влечения и столь же взаимного отторжения, настолько богата палитра русских чувств, связанных с Кавказом, и чувств кавказских, связанных с Россией. Представляется, что сегодня в привычном “балансе любви и ненависти” происходят существенные сдвиги; серьезно изменяется устоявшееся в советское время и привычное расположение Кавказа в России, а вместе с ним меняются и доминирующие в массовом сознании образы кавказцев и русских. Такой сдвиг актуализировал историю русско-кавказских отношений, она как бы проигрывается вновь и вновь — снова “абречество”, “злой чечен ползет на берег”, снова горят аулы и поднимается зеленое знамя газавата. Меняется “ниша Кавказа” в России, меняется русское присутствие на Кавказе. Зададимся вопросом: по каким чувственным следам проходит это изменение?

Невозможно привести какой-либо полный перечень чувств, сопутствующих этим событиям и процессам, или, как было бы уместно здесь сказать, перечень этнических и культурных стереотипов, фобий и т.д. Можно лишь обозначить некоторые важнейшие модельные, типичные конструкции, традиционные образы, которые бытуют в массовом сознании, в публицистике или в художественных произведениях. Эти конструкции играют и сегодня роль некой системы координат, позволяющей обеим сторонам узнавать друг друга.

Хочу особо подчеркнуть: целью данной статьи не является “развенчание” стереотипов, критика негативных установок или демонстрация того, что русские мифы о кавказцах или кавказские мифы о русских не соответствуют действительности. Меня интересует не эта “действительность” сама по себе, а именно то, как она представлена в мифах или стереотипах. Задачей статьи является попытка описать, как переживаются и какими выстраиваются эти представления.

Русские образы горцев

Спектр этически нагруженных отношений к кавказцам очень широк. Такая широта, нередко даже полярность образов исторически обусловлена: и романтическое восхищение горской культурой и натурой, и язвительная неприязнь к “джигитам” восходят ко времени русского покорения Кавказа первой половины XIX века.

Романтический образ горца наиболее ярко представлен в русской классической литературе. Этическое ядро этого образа — свобода и честь, воинственное достоинство и благородство разбойника. “Как я любил, Кавказ мой величавый, твоих сынов воинственные нравы. ”

Доминанта свободы и чести-достоинства ощущается во всем — в понимании смысла жизни, в принципах, на которых строятся человеческие отношения (как дружеские, так и вражеские), в характере и характеристиках хозяйственных занятий, в манере “держать себя”, даже в манере одеваться.

Набеги горцев и грабежи на русской кордонной линии обернуты в этическое одеяние диких, но “достойных”, подлинно мужских занятий, по меньшей мере оправданных свободой. “Им бог — свобода, их закон — война; они растут среди разбоев тайных, жестоких дел и дел необычайных”. Как писал наблюдатель, участие в набеге есть свидетельство удачливости, мужественности и чести, род занятий, “прославляемый в песнях девушек, в легендах и сказках”. Набег был не просто грабеж, налет, а поход, мужское предприятие, возможность показать свою доблесть и тем самым подтвердить свой социальный статус или повысить его. Не жажда добычи влекла горца, а жажда славы — как реализация смысла жизни.

“На лихом коне, нередко оборванный и грязный, но всегда щегольски вооруженный, ловкий и неутомимый, он покидал семью и пускался в набег, как на праздник. Не все возвращались из этих набегов; случалось, что погибали целые партии, но это не останавливало других, искавших не одной добычи, а славы и известности, чтобы стать героем былины, песни — предметом длинных вечерних бесед у очага его бедной сакли” (Народы Западного Кавказа (По неизданным запискам природного бжедуха князя Хаджимукова) // Тхьам Ынэшiу. 1994. N№ 5).

Отношения людей пронизываются доминантами чести и свободы. Даже праздность, бедность, вероломство выступают в романтических образах лишь как черты, позволяющие обострить ведущую роль других — позитивных — характеристик: праздность — это время набеговых, рисковых замыслов, бедность — несвязанность роскошью и меркантильным расчетом, вероломство — как бы обращение “не спи, казак, во тьме ночной чеченец ходит за рекой”. Рефрен “чеченца за рекой” подчеркивает красоту жизни-в-риске, обостренность жизни под этой вечной угрозой, невозможность рутины, “обычности”.

Для русского, стремящегося проверить Кавказом, что он сам собою представляет, Кавказ есть вызов, возможность “очищения”, слома рутины прежней жизни. Вечная война обещает особое напряжение судьбы, другую жизнь, где все — иначе, все покоится на иных основаниях. Кавказ видится возвращением к подлинным, архаичным или необычайным измерениям — достоинства, красоты, верности, смерти. Кавказ — это соблазн свободы и бытия свободным, одиноким рыцарем, без пошлого расчета, без цели, которая была бы за пределами доблести и потому фальшива. Главный горский персонаж этого русского восприятия — разбойник, одинокий всадник, свободный охотник, друг-враг, встреченный на горной тропе, чей неочевидный силуэт заставляет напрячь все силы и отвечать, кто есть ты сам. Этот разбойник — в чем-то почти учитель.

Субъект этого восприятия постигает “неподлинность” собственной наличной культуры, ее лицемерие и ложь, он ищет на Кавказе отзвук своей “тоски” по иному человеческому канону, иному герою своего времени, другому человеку, нежели человечек, бьющийся в бессмысленности тягучей среднерусской жизни. И ему кажется, что он слышит этот отзвук в диком воинственном этосе горцев. Кавказец — это тайна достоинства, его шифр, который должен быть выпытан-прочитан — в сражении ли с ним, в дружбе и куначестве — все равно. Русский находит то, что ищет: подлинность чувств. Их испытание-обнаружение часто стоит жизни. Подлинность ненависти, мужества, слова и молчания. Нужно быть всегда начеку, каждый взгляд, каждый жест, каждый поступок — решающий и потому — подлинный. Для самого русского горец есть натура цельная, данность, не требующая коррекции. Здесь “дикость” и “аристократизм” — одно, цивилизация лишь разрушает их тождество, сплавленное в особой воле к жизни и придающее существованию первозданные напряжение и красоту. Горский “репей”, одиноко торчащий среди унылых полей рутинной нравственности и внутриимперского самоощущения, есть символ этой особой воли к жизни.

Я очень условно называю данный тип восприятия горца романтическим, в основном потому, что в цельном образе горца для этого русского восприятия “свернута”, неизвестна и незначима рутина самого джигита. Жизнь горца в романтическом русском восприятии — это тень вечно утверждаемого достоинства, следования Закону — набега, гостеприимства, кровомщения, почитания старших, страха проявить трусость. Этот Закон достоинства должен быть воплощен во всем, в каждом повороте судьбы, в каждом слове, даже в том, как выглядит горец, как должен выглядеть “удалец”:

“Одежда его была небогатая, но сидела она на нем с той особою казацкой щеголеватостью, которая состоит в подражании чеченским джигитам. На настоящем джигите все всегда широко, оборвано, небрежно; одно оружие богато. Но надето, подпоясано и пригнано это оборванное платье и оружие одним известным образом, который дается не каждому и который бросается в глаза казаку или горцу. Лукашка имел этот вид джигита” (Лев Толстой).

Романтический образ горца сливался с образом казачьим. Культурно-этическая близость гребенских казаков и горцев и, напротив, подчеркнутая дистанция, разделяющая казака и русского (вспомним у Толстого “заповедь” старого казака молодому: “хочешь быть молодцем, так будь джигит, а не мужик”), это сродство казаков и горцев и их различия с “мужиком” не являлись романтическим изобретением классика. Вполне символично обнаружение именно в казаках парадоксального сплава русской души с горским “законом достоинства”, с этосом джигита-волка, разбойника Чести.

Военно-художественный романтизм создал первый устойчивый русский миф о Кавказе, точнее, конструкцию, смысл которой — проверка-узнавание: а что же есть собственно русское; этот миф обозначил еще одну границу русскости, русской земли и души.

Совестливая рефлексия русской колонизации

Таким образом, романтическая конструкция — цельный образ некоего рыцарского канона, архаичного, но прекрасного (некая тоска по “мужской природной подлинности”, жизненной силе, воле к жизни). Симпатии к горцам отнюдь не ограничивались художественным романтизмом или рамками поэтического восприятия Кавказа, они отчетливо выражены в исследовательской и публицистической литературе. Так же как и военно-художественные образы горцев, публицистические модели есть критическая рефлексия на отрицательные черты русской колонизации Северного Кавказа. В анализе этой колонизации меняется роль казачества как ее проводника. Модели и образы горцев в таком аналитическом восприятии застают казачество уже в его иной ипостаси. Оно уже представлено не столько вольным терским народом, сколько служилым государственным сословием. Хотя преемственность очевидна, меняется сам этос казачества, его “тылы-основания”: раньше это “волюшка” и станичники-братцы, теперь — служба и царь-батюшка. Казак становится агентом навязанного горцам порядка.

Именно асимметрию этого навязываемого порядка застает наблюдатель, строящий новый образ горцев, далекий от эпического восхищения: “Во время моего пребывания в Терской области меня страшно поразила взаимная ненависть, которую питают друг к другу два главных элемента населения области — казаки и туземцы, ненависть эта проявляется в чувствах и воззрениях казаков и туземцев и в тысячах столкновений тех и других друг с другом”, — пишет Я. Абрамов в работе “Кавказские горцы”, впервые опубликованной в журнале “Дело”, 1884. N№ 1.

Задаваясь вопросом “о причинах, поставивших туземцев и казаков в такое положение, что они готовы постоянно резать друг друга”, тот же наблюдатель считает главной из них причину социально-экономическую: несравненно менее выгодные экономические условия туземцев в сравнении с казаками, приводящие к сильной зависимости первых от вторых. Кроме того, он говорит о характере “исключительного положения”, в которое поставлены туземцы, — это “особенности горского сельского управления, оригинальное отношение представителей полиции и судебной следственной власти к преступлениям против личности туземцев, странный порядок ответственности туземцев за преступления (имеется в виду принцип “коллективной ответственности”. — А.Ц.), правила об обезоружении туземцев, отсутствие школ”. Все это невольно приводит “к разрыву между туземцами и русской частью населения”.

Образ горцев, точнее говоря, характер их отношений с русскими оказывается следствием дискриминационной политики государства, усиливающей социально-культурную дистанцию между двумя группами. Данная традиция в построении образа горцев устанавливает “причинно-следственную связь” между их “характером” и “русской политикой в отношении горцев”, обратную той традиционной, что прослеживается, в частности, в работах А. Берже (“политика есть реакция на хищничество, дикость, леность и нерадение горцев”). Напротив, для нашего наблюдателя “хищничество горцев” есть их реакция на русскую политику и плохие условия жизни: “причины кровавых преступлений, имеющих место в [Терской] области, таятся глубоко в условиях жизни [туземного] населения и особенностях его характера; и только с изменением этих условий и улучшением народного характера уменьшатся и преступления”.

И хотя наблюдатель и говорит о трудолюбии горцев, описывает следы погибшей культуры их садов, террасного и поливного земледелия, для нас важен именно этот сдвиг: даже сочувствующий наблюдатель фиксирует как проблему то, что “темперамент” горцев нуждается в смягчении, характер — в изменении. Он уже определяет контуры необходимых социально-экономических и культурных преобразований, хотя он еще далек от разочарования в их эффективности. Самое существенное в этом сдвиге состоит в том, что военно-романтическое любование цельностью архаичной культуры уступает место аналитическому разложению горского образа на элементы, подлежащие коррекции. Но в целом фокусом этой критической традиции является не сам характер, “образ горцев”, а русская политика. Образ горцев выступает здесь неким производным, следствием административного идиотизма. Этот образ не самодостаточен, он всего лишь фон.

Кавказ здесь — тоже тест, но не личный или экзистенциальный тест для проверяющей себя сильной русской натуры, скучающей в России; это тест для русской государственности и культуры на способность осуществлять свою миссию, на способность “цивилизовать” горцев. Наблюдатель уже не смотрит на этос горцев как на некий цельный эталон, но рассматривает его как предмет цивилизаторских, “исправляющих” усилий. Он еще симпатизирует горцам, но уже не как рыцарям свободы, а как жертвам русского властного произвола. Что же касается “рыцарства” — оно уже в тени, да и стало “сомнительным”. И здесь показательно использование качественно иных терминов для обозначения кавказцев: они — туземцы.

Деградация романтизма в советскую эпоху

Романтическая традиция в восприятии кавказцев благодаря русской классике никогда не умирала в России. Но в советской культуре каноническим стал совершенно иной романтический образ.. Былой образ кавказца остался чисто литературным феноменом — в значительной мере исчезла сама русская культурная среда, которая, собственно, его и создала. Возник романтизм иного плана, который подчеркивал иные доминантные черты. Образ “разбойника Чести” сменяется в советское время образцово-показательным персонажем “из семьи советских народов”. Кавказец — колоритный пример, подтверждающий могущество интернационализма и неизбежность расцвета социалистических наций. Уже не было нужды в духовной мощи, превращающей Врага в предмет этического и даже эстетического восхищения, которое бытовало в русской классике. В советской классике Враг сменяется Другом (из нашей же, советской семьи народов). Более того — он становится не просто другом, но олицетворением самой советской власти.

Вся комплиментарная по отношению к кавказцам официальная массовая советская культура восходит, по-видимому, к мазохистской любви к диктатору, к его сапогам и тихому голосу, звеневшему в тишине тысячных залов. Его акцент, грузинская фамилия, его харизма легли тенью на всю последующую историю кавказских образов в советской культуре. Серго Орджоникидзе и Анастас Микоян были бледными копиями с того же образа. Тираж этих копий огромен. Неприязнь к кавказцам оказалась полным табу, она была невозможна, так как носила в себе скрытую потенцию “антисоветского заговора”, как стихотворение “о кремлевском горце”, для которого “что ни казнь, то малина и широкая грудь осетина”. Кавказец в своих легальных образах мог быть гневлив, но неизменно справедлив; он мог периодически хвататься за “кинджал”, но в целом был душой сюжета, этнографическо-политической изюминкой повествования, всегда должной внушать симпатию и интерес.

Следующая эпоха в истории романтического образа кавказцев рождалась вместе с расстрелом Берии, “оттепелью” и анекдотами о Сталине. К середине 1960-х годов начала утверждаться иронически-романтическая версия рыцарского образа, где центральной фигурой является уже не рыжебородый чеченец-абрек или черкес Казбич, и уж тем более не диктатор, но грузин-ловелас с Черноморского побережья. “Рыцарство” стало приобретать налет “рыцарского ухажерства”, природная подлинность сменилась театрализованным представлением, а лохмотья джигита — манерами лощеного господина или песней милого. “Счастливая Леночка — она вышла замуж за грузина!” (одна из почти “бисовых” реплик популярного спектакля в московском Театре сатиры). Одним из неявных эффектов самоироничного грузинского кинематографа, очень любимого в СССР, стало то, что кавказец предстает милым, мечтательным, привлекательным рыцарем и чудаком в одном лице, поющим песни, пьющим вино, любящим женщин, открытым для симпатии так же, как и для скрытой насмешки. Но исподволь, постепенно в этой насмешке зреет раздражение.

Сменился и статус самого романтического наблюдателя, его чувственный ряд. Аристократа-наблюдателя, покорителя горцев сменяет наблюдатель-женщина, “покорительница сердец”. Тревожный, угрюмый и разбойничий Кавказ, “Кавказ-вызов” уступает место Кавказу курортному, прирученному. Любовник-грузин был последним советским романтическим образом кавказцев, уже почти целиком анекдотическим. Этот анекдотический персонаж уже был не в силах соперничать с другими доминантами Кавказа в русском восприятии, доминантами, далекими от симпатий. На них я остановлюсь позже, вернувшись пока к началу русско-кавказских отношений — для того, чтобы проследить историю этих чувств. Здесь важно следующее: чем более смешон становился образ джигита, чем более уничижительным становилось использование этого слова, тем легче становилось возвращение серьезного, пристального русского взгляда как неприязненного открытия сути “джигитовки”.

Официальное советское табу на русскую неприязнь ко вполне специфическому образу кавказца, получившему к брежневским временам массовое хождение, пало в конкретный срок: в день выхода в свет астафьевского рассказа “Ловля пескарей в Грузии” (1986).

Но прежде — обратимся к истории этих образов, к истории того самого “пристального взгляда”, сопровождавшего долгое русское молчание.

Этика русской неприязни

Романтическое восприятие кавказцев в русской классике, “затуманенное величием гор”, с самого начала имело свою оппозицию и отталкивалось от взгляда иного, “трезвого и пристального”:

“В России общее мнение о горцах довольно лестное: их привыкли воображать какими-то рыцарями. Но чем больше знакомишься с ними, чем чаще приходишь с ними в столкновение, тем резче выясняется ошибочность такого мнения. Чуждые благородства, незнакомые с великодушием, корыстолюбивые и вероломные, они в высшей степени исполнены себялюбия и самосохранения. Самая их пресловутая храбрость есть кровожадность или рассвирепелость дикого зверя. Напасть на безоружного, убить слабого, зарезать сонного — дело не только обыкновенное, но и обычное. Гостеприимство горцев также ниже того, как привыкли воображать его: без расчета туземец не испечет гостю чурека, не зарежет барана. Умственное развитие далеко опередило нравственное”. И т.д. и т.п. Это отрывок из обширной цитаты из “донесения начальника округа начальнику Терской области”, которую известный исследователь Кавказа Н. Грабовский приводит в одной из своих работ (Грабовский Н.Ф. Ингуши // Сборник сведений о кавказских горцах. Вып. 9. Тифлис, 1876). Судя по контексту и объему цитирования, ученый соглашается с оценками своего источника.

Если романтик пытался истолковать горский мир в категориях самой горской культуры, то имперский чиновник и обыденный наблюдатель фиксируют этот мир с его внешней стороны. И здесь, казалось бы, все достаточно просто — даже вдумчивые наблюдатели типа Грабовского сходятся в том, что эта “дикая культура”, “суровая и грубая нравственность” являются результатом тяжелых условий жизни и сурового климата и что вместе с русским культурным влиянием, правильным управлением и облегчением условий произойдет изменение нравов горцев.

Это взгляд человека, за спиной у которого — мощь империи. Он повествует о “диких нравах” без тени сомнений, даже с некой специфической любовью к этому первозданному объекту будущих культурных коррекций. Эта высокомерная любовь есть продолжение неприязни к “дикарям”, преодоленная военной над ними победой.

Но вместе с колонизацией на Кавказ приходит иной русский персонаж, иной наблюдатель. Это уже и не гребенской/терский казак, который горцу — кунак и родственник (хоть и “заклятый враг”, но — “той же натуры”). Это уже и не имперский чиновник, рассуждающий о нравах горцев как о чем-то податливом и встречающий их в приемной своей резиденции. На авансцене появляется русский обыватель 1 , одинокий и тревожный. Он не имеет ни сил играть роль цивилизатора, ни желания внимать романтической любви к высокому рыцарскому этосу горцев, нет у него и какой-либо склонности истолковывать ненависть к себе в категориях причинно-следственных связей характера и “климатических условий. Он внемлет только самой враждебности и видит в горском характере угрозу своему миру, своей чести и достоинству. Его приговор — отсутствие у горцев великодушия — есть признание того, что романтическое “величие души горской” оказалось в его глазах обманом.

Молчаливая неприязнь-страх к эксцессам архаичной “рыцарской” культуры становится доминантой нового образа горцев, далекого от былого романтического. Эти неприязнь и страх рождаются потому, что за спиной у обывателя нет империи — в том смысле, в котором она есть у солдата, — за спиной у обывателя нет казачьей культуры и привычности к противостоянию. Присутствие империи за спиной слишком неочевидно, казачья вольная культура сменяется сначала служилой, а затем приближается к обывательской, некогда презираемой в самой вольной казачьей среде 2 . Обыватель не воспринимает свою индивидуальную реальность как некий фон для истории: напротив, история, с ее покорениями и войнами, есть фон для его повседневности и оценивается в категориях этой повседневности. Для обывателя очевидно лишь его русское одиночество в этом чуждом культурном поле, точнее, бессилие и усталость от той “цивилизаторской миссии”, что сопровождала прежние русские иллюзии в отношении горцев. Имперское насилие еще больше озлобляло и отчуждало горцев, “мягкость” делала их высокомерными, “считающими ее проявлением слабости, достойной презрения”. Получался замкнутый круг, внутри которого — жертвой — оказывался русский обыватель, живущий рядом с горцами, погруженный в рутину ненависти — эксцессов того самого рыцарского этоса, что восхищал романтическую традицию:

1 Под “обывателем” я понимаю здесь человека, погруженного в свою повседневность, и не сопровождаю, разумеется, этот термин каким-либо уничижительным значением. В таком контексте значение слова близко польскому “obywacel”, то есть “гражданин”.

2 “Мой дед был казак, отец — сын казачий, а я — хрен собачий”.

“Проезжая по [их] селениям, зачастую можно наткнуться на кучку едва поднявшихся от земли мальчуганов и девочек, которые, посылая проезжему русскому в след плевки, сопровождают это самою отборною русскою бранью. Естественно, что такое направление с детства, поддерживаемое потом всевозможными способами и в более зрелом возрасте, не могло дать скоро залогов дружелюбного отношения к нам — русским”, — пишет Н.Ф.Грабовский в упомянутой выше работе.

Наблюдатель уже не прибывает на Кавказ, влекомый поисками подлинности и остроты жизни, он пребывает, живет здесь. Надменный взгляд имперского чиновника оборачивается рутинными страхами русского обывателя. Он уже далеко не миссионер-цивилизатор, он почти лишен претензий на статус субъекта культурных перемен, он прежде всего — объект неприязни. Он еще пытается лечить “горский характер”, ищет средства его улучшения, но уже натыкается на тупики безнадежности.

При чтении иных откровенных пассажей из дореволюционных работ, авторов которых не смущали возможные обвинения в расизме или совестливые раздумья об эксцессах самой русской колонизации, чувствуется отчетливое созвучие с некоторыми современными нам картинками пристального русского взгляда. И кажется, что некая устойчивость определенного типажа отношений и чувств прерывалась лишь ненадолго — всего лишь “на эпоху” большевистского эксперимента, время непрерывных и стремительных социальных перемен.

Как отмечалось выше, кавказофобия стала табу к тридцатым годам XX века. Она отчасти не поспевала за потрясениями большевистского исторического эксперимента. Исчез с исторической сцены и сам обыватель, точнее говоря, он перестал быть наблюдателем, имеющим право на значимое восприятие; он прекратил играть свою роль субъекта — в равной мере и как субъекта перемен, и как субъекта фобий. Прежние страхи и прежние конфликты полностью поглотились силой новых потрясений. Советский социальный эксперимент породил новые надежды на “цивилизаторскую миссию”, и эти надежды, подкрепленные мощью государства, в серьезной степени ослабили русские фобии в отношении кавказцев.

Русский обыватель вновь вернулся на сцену только вместе с реабилитацией частной жизни и относительной либерализацией режима в 1956—1960-х годах. Но нужны были еще десятилетия анекдотов и полуанекдотических кино- и литературных персонажей, прежде чем рассматриваемая традиция вернулась в легальное поле русского самосознания.

Однако, пожалуй, самым существенным основанием для возвращения фобий в русское восприятие Кавказа было постепенное и неуклонное становление системы этнической стратификации в северокавказских республиках, а также отзвук этой стратификации в общероссийском масштабе. Данные внутрикавказские процессы можно определить как расслоение на “титульных”, коренных (или “полноправных”) и “нетитульных”, некоренных (с неявно усеченными правами). Неявность, смутность неравноправия выражается прежде всего особой связью граждан “коренных национальностей”, кавказцев, с территорией их республик, которая подспудно рассматривается как их коллективная этническая собственность.

Да и в представлениях русских территории их проживания в северокавказских и закавказских республиках не есть “родина народа”, “колыбель нашей культуры”. Напротив, это пространство, “куда мы заброшены судьбой”, “где мы оказались волей государства”. Мы чувствуем здесь себя дома только как отдельные люди, потому что родились здесь, но не чувствуем себя дома как “народ”.

Помимо прочего, роль этого различия между русскими и кавказцами (в их связи с территорией проживания) видна в характере той нормальности, которая утверждается, например, даже в хороших отношениях между ними на данной территории, в характере их дружбы и межэтнического мира в республиках. Асимметрия гостей и хозяев состоит здесь в том, что “нормальность”, “дружба” привычно воспринимается как достоинство кавказцев и достояние русских. То есть “мир и дружба в республике” есть всегда заслуга хозяев, свидетельство их благородства, для русских же — это просто счастье, удача, обретенная ими по милости хозяев. Хозяева — горды этим миром, русские — должны быть за него благодарны. Этническая асимметрия неизбежно зреет, исподволь накапливая рутинное, повседневное различие двух миров. Накапливается и русская усталость, переходящая в неприязнь, которая вместе с тысячами уезжающих с Кавказа русских пошла гулять по всей России.

В русском обыденном взгляде можно выделить две традиции неприязни. Первая из них — неприятие самой сути, специфики горской культуры, ее ядра “мужественности и достоинства”, которые считаются лишь средствами давления, проявлением вероломства и симптомами отсутствия великодушия: “Мы имеем дело с качественно иной системой ценностей и принципиально иными представлениями о государственном устроении, нормах поведения и морали. ” — пишет Э. Володин в статье “Археология морали” (Завтра. 1997. N№ 36). Такая традиция отказывает горцам в наличии у них того, что “должно быть ядром любой культуры, могущей быть комплиментарной [культуре русской]”. Это ядро — духовность и великодушие, реализуемые через доброту-добродетель. В горизонте этой духовности горский “рыцарский дух”, ретиво доказывающий свое мужское достоинство или, напротив, надменно взирающий на русского с высот этого достоинства, этот дух кажется всего лишь позой. Кавказская культура для уставшего русского обывателя есть культура спесивого “понта”, культура “поверхностности”, за которой зияет страшная духовная пустота. Русский пристально смотрит сквозь мельтешение назойливых доказательств “достоинства”, он смотрит в эту пустоту и не понимает ни конечного смысла этих доказательств, ни того социального пресса, который заставляет кавказцев все время что-то доказывать — себе, близким ли, дальним. Для него даже мальчишеская бравада — “выделывание”. Русский чувствует бессмысленность своего присутствия в этом мире навязчивого кавказского достоинства.

Другая традиция печалится о деградации былого горского этоса, закона достоинства в его нынешних кавказских проявлениях-эксцессах. Это уже неприязнь к кавказцам как к тем, кто искажает эту самую горскую культуру. Такого рода неприязнь отражена, в частности, в астафьевском конструкте “грузинского типа, который и грузином-то не поворачивается язык назвать. Как обломанный, занозистый сучок на дереве человеческом, торчит он по всем российским базарам, вплоть до Мурманска и Норильска, с пренебрежением обдирая доверчивый северный народ. Жадный, безграмотный, из тех, кого в России уничижительно зовут «копеечная душа», везде он распоясан, везде с растопыренными карманами, от немытых рук залоснившимися, везде он швыряет деньги. ” (рассказ “Ловля пескарей в Грузии”).

Этот одинокий искренний крик русского обывателя из середины 80-х стал общим местом в переживаниях широких слоев русской интеллигенции еще в брежневское время.

Чем дольше обыватель живет погруженным в эти нарастающие проявления навязчивого горского этоса, тем дальше от него романтический идеал рыцарей, тем труднее ему отличать “суть горской культуры” от ее “отклонений” и тем чаще сами эти отклонения он считает самой сутью.

Ядро этой культуры — “то, что недопустимо в отношении своих, допустимо в отношении русских”. Вязкая атмосфера ненадежности, переходящая в тихий моральный террор, — нередкий фон русского самоощущения на Кавказе — “как долгие взгляды и гогот их бездельных юнцов на углу, когда ваша дочь проходит мимо из школы; как презрение их расфуфыренных девиц к ее старой куртке; как двери экзаменационных комиссий в вуз, куда запросто заходят свои просители; как ваш новый начальник, не знающий в деле простых вещей, но «деловой» и своими назначенный; как новые дома их чиновного люда, когда у тебя нет денег на банку краски, чтобы покрасить окно, нет — потому что ты был дураком и пахал на страну, которой нет. и еще, еще, еще. И ты понимаешь: нужно уезжать. И пусть они говорят, что тут мир и дружба, но пусть оглянутся, кто же из нас с ними остается” (“Мы здесь: ситуации и реплики” — неопубликованная анонимная рукопись, из личного архива автора).

Итак, этот образ — чувства усталого русского обывателя, покидающего Кавказ.

Что касается общерусского восприятия вне Кавказа, то здесь горец уже фигурирует в следующем, почти “метафизическом” контексте, причем его образ уже встроен в нынешнюю эпоху рыночных преобразований: “пока русский медведь [в рыночных условиях] прочухается, горные козлы и степные юркие шакалы его облапошат и оберут” (Георгий Гачев).

Агрессивная верткость, напористость “горных козлов” печально воспринимается как некая неизменная историческая величина. Но если когда-то симпатизанты горцев надеялись на автоматизм экономических преобразований, на неизбежность русского цивилизаторского успеха, призванного скорректировать экзотический характер, то теперь взор скорее обращается к неким высшим духовным силам, как бы смиряясь с безнадежностью и бессилием: “Витязь! Витязь! Где ты, дорогой? Завести бы тебя вместе с тигром, с мечом и кинжалами, но лучше с плетью в Гали или на российский базар, чтобы согнал, смел бы оттуда модно одетых, единокровных братьев твоих, превратившихся в алчных торгашей и деляг. ” (В. Астафьев “Ловля пескарей в Грузии”).

В Гали пришел-таки “витязь”, но не руставелевский, в тигровой шкуре, а “витязь” войны и этнической чистки. Сначала грузины гнали абхазов, затем абхазы с “конфедератами” погнали грузин. Этот “витязь” этнических войн на Кавказе закрепил рассматриваемый русский образ кавказцев, образ самого Кавказа. Новый доминантный образ определил в общероссийском масштабе важные составные в самоощущении русского населения на Кавказе.

“Витязь” этнических войн

“Романтическо-анекдотический и рыночно-суетливый” образ грузина окончательно сменяется на общероссийской сцене серьезной фигурой чеченского боевика-абрека. Зелимхан Харачоевский (знаменитый абрек начала XX века) возвращается как актуальный персонаж русского восприятия, более того — он появляется не только в родных ущельях и лесах, но теперь и в Москве, в сердце России. Кавказофобия во всероссийском масштабе окончательно теряет свой насмешливый тон и выстраивает знакомую обыденную конструкцию из страха-презрения и влечения, конструкцию времен Кавказских войн. Кавказ окончательно перестает манить к себе чувственных дам-курортниц, он вновь обещает иные, более острые переживания.

И вновь можно зафиксировать воспроизводство всех основных модальностей образа кавказцев: романтическое восхищение, аналитический критицизм, мифологический плач и обыденную неприязнь. Эти модальности восприятия кавказцев обострились в период первой чеченской войны, и чеченцы оказались тогда каноническим образчиком, квинтэссенцией кавказского духа и образа жизни. Чеченцы оказались эталоном “подлинности”, все остальные кавказцы — лишь различными отклонениями и приближениями к данному эталону.

Нужно сказать, что романтическое восхищение всегда сохранялось в русском восприятии Кавказа, но это было восприятие исключительное: наблюдателем выступала сильная личность в экстремальных условиях, или этнограф, любящий свой предмет, или это был глубокий русский неприятель советской культуры, для которого “горский этос” выступал одним из сильнейших вызовов тоталитаризму.

Антисоветский романтизм чувствуется даже в солженицынском восхищении “чеченским зэченским духом”. А.И.Солженицын писал о чеченцах в депортации как о единственной “нации, которая совсем не поддалась психологии покорности, — не одиночки, не бунтари, а вся нация целиком. ”.

Но сей образ не мог быть оставлен в этом маргинальном поле антисоветского восхищения. Возвращение из этого вынужденно-маргинального пространства делает необходимой “нормализацию” романтического образа, реконструкцию его существа как созвучного обыденному русскому наблюдателю. Наблюдатель-этнограф делает отчаянную попытку сменить среди доминант русского восприятия “горский воинственный этос” на этос духовный, открытый для обыденных русских симпатий. Ян Чеснов в статье “Будь свободен. (Знаем ли мы чеченцев?)” пишет:

“Вайнахская и русская духовность идут навстречу друг другу. Это видно в Чечне на каждом шагу. Зайдя во двор православной церкви в Грозном, я увидел там чеченца, раздающего милостыню нищим” (Завтра. 1994. N№ 40). Эта картинка раздачи чеченской милостыни русским нищим как “свидетельство духовного сближения” двух народов, картинка, записанная Яном Чесновым где-то в 1993 году, смотрится сегодня как тоска романтика по несбывшимся надеждам. Это раздавленные иллюзии романтика о том, что русский обыватель сможет принять свет вайнахской духовности, который некогда “горел перед молодым Львом Толстым” и который “вылился затем в его учение о ненасилии” (там же).

Наблюдатель предпринимает симптоматическую попытку сделать доступным русскому пониманию не только “надменный этос” горца, его “рыцарский дух”, но и его духовность (фигура Толстого приводится здесь как свидетельство): “Мюриды, последователи Кунта-хаджинского ордена, и по сию пору отстаивают принципы ненасилия и социальной правды”.

“Толстовство” Кунта-Хаджи Кишиева (равно как и “кунтахаджизм” Толстого) есть, конечно, благородный этнографический миф — Кунта-Хаджи учил во времена военного поражения чеченского сопротивления в начале 1860-х годов: “враг пришел на нашу землю, но мы не допустим его в наши души”. Это, скорее, максима духовной свободы и гражданского неповиновения ненавистной власти чужаков, чем смиренное ненасилие.

Но в этом этнографическом смешении толстовства как проявления подлинной русскости с силой внутренней духовной дисциплины тариката важна сама попытка соорудить мостик духовности между мирами русским и горским, обнаружить связь уже за рамками военно-романтического восхищения “рыцарским комплексом”. Однако война в Чечне лишь усилила прежнюю, военно-романтическую модальность — “рыцари сопротивления”, “воины свободы”. (Ну и прекрасно, говорил тогда русский обыватель, дайте им свободу, избавьте нас.)

Те чувства, которые когда-то были уделом русского обывателя на Кавказе, становятся теперь общим уделом чуть ли не для всей России, которая погружается в мир пограничного с Кавказом рискованного бытия. Благодаря современным СМИ и масштабам кавказской диаспоры чувственный ряд русского из буферной, пограничной этнокультурной полосы южной России превращается в общероссийский феномен. Главными среди факторов новейших трансформаций “кавказких образов” оказались масштабы терактов в России. Террористическая траектория “чеченского сопротивления” решающим образом закрывает историю кавказского “рыцарства” в России.

Кавказские образы русских

Описание русских “образов кавказцев” в определенном смысле есть задача более простая, чем описание кавказских “образов русских”. Такая легкость связана с тем, что русский взгляд гораздо более развернут в доступной литературе и прессе. Что касается кавказских “образов русских”, то они большей частью не проговорены в литературе, свернуты в рутинных установках и стереотипах; их “феноменологию” трудно построить на цитировании опубликованных источников.

Но такие источники есть. К ним можно отнести: а) собственные русские воспроизведения, изложения, версии кавказских представлений — от русской классики до современной русской публицистики; б) западные описания, в том числе и те, в которых видна определенная политическая, “программная” заданность; в) собственные кавказские дежурные или искренние признания в любви к русскому народу, мало что дающие для понимания всего спектра отношений к русским; также мало прибавляют к этому спектру и некоторые русофобские откровения; г) кроме того, есть и социологические опросы, но их ценность серьезно снижается щепетильностью вопросов и знанием респондентов, как нужно прилично выглядеть в своих ответах на эти вопросы.

Вторую часть настоящего очерка я пытался построить на достаточно умозрительном использовании образов, которые фигурируют во всех этих типах источников, но прежде всего из набора неких само собой разумеющихся образчиков, паттернов, с помощью которых (вероятно, многие) кавказцы привычно рисуют для себя русские типажи. Такие источниковые ограничения, и прежде всего акцент на “привычности”, сделали затруднительным какое-либо подобие историзма в описании кавказских конструкций. Поэтому здесь затрагиваются только некоторые из привычных для нынешнего кавказского восприятия “образов русских”, не прослеживается ни их генезис, ни степень распространенности и т.д.

Нужно также напомнить, что предметом внимания в данном случае являются негативные стереотипы, привычки “естественного”, символического или практического уничижения. Меня интересует, что представляет собой кавказское пренебрежение, почему оно возникает, на что опирается, в каких рутинных ситуациях сказывается?

Русский обыватель как носитель “разрушенной культуры”

Я уже упоминал выше о социальных факторах, которые наполняют столь различной мерой специфической устойчивости мир русский и мир кавказский. Большая насыщенность повседневного мира кавказцев первичными, “подлинными” узами создает предпосылки для большей устойчивости их традиционной культуры. В сетях неформальных отношений, солидарностей, взаимных обязательств эта культура сохраняется как значимая матрица социальной реальности. Кавказец вброшен в гораздо более пристрастный мир, наполненный многочисленной аудиторией, исподволь или прямо судящей, оценивающей, предписывающей. И даже тогда, когда эта экзистенциальная аудитория состоит из одного человека, развитая культура стыда остается четким отражением жесткого группового присутствия. “Потерять лицо” означает здесь “все потерять”.

Эффект погруженности в эту культуру — существование в гораздо более напряженном “стандартами”, обязательствами, условностями повседневном мире. Эта погруженность создает для кавказца режим постоянного экзамена на состоятельность — нужно вечно соответствовать этим условностям, своему Имени/идентичности или мифам о них, отвечать на вызовы состоятельности, наполняющие такие мифы.

Условности составляют некую грамматику повседневности. (Можно употреблять и термины “этика жизни”, “этикет”, но они слишком нагружены моральными ассоциациями.) Грамматику можно игнорировать, но ее нужно знать. Незнание правил выводит человека за рамки регламентируемых условностей. Ясно, что сами правила такой практической грамматики являются характеристиками живой, актуальной общности, признаками ее силы и богатства. Отсутствие актуальной общности “за спиной” человека, его “заброшенность” и “неграмотность” оцениваются не столько как принадлежность другой культуре, но как отсутствие правил и разрушенность культуры вообще. Восприятие подобного разрушения может быть очень поверхностным, мимолетным, но столь же привычным.

Вот сценка, описанная в рукописи “Мы здесь: ситуации и реплики”: “. Веселый русский дед, в легком подпитии, общается с двумя ингушскими подростками. Пара его анекдотов и общий смех. Затем он пускается в воспоминания: «я долго работал в Назрани и люблю ингушей. Они очень уважают своих старших, и я вижу, как вы меня слушаете — уважаете старика. «. «Конечно», — согласились два вежливых ингушчика, с явным сомнением думая, а позволил бы себе какой-нибудь из назрановских стариков рассказывать им такие анекдоты?”

Неверно определенная дистанция и неадекватный выбор коммуникативных правил выводят человека за рамки канонического старика, достойного “канонического уважения”, но ему простительно — он ведь русский.

Мир русского воспринимается как во многом свободный от культурных условностей, лишенный своей рутинной грамматики. “За спиной” у русского не маячит жесткий контур его community. И кажется, что русские обладают лишь тем, чем вполне обладают и их кавказские соседи, — стандартным русским языком, стандартным школьным образованием, набором мифов и представлений, составляющих советскую культуру, и т.д. Русская культура оказалась редуцированной, съежившейся до набора этих конструктов общего пользования.

Русские на Кавказе — зачастую маргинальные присутствующие при кавказских традиционных действах — от праздничных застолий до похорон. Собственные же русские мероприятия поражают кавказцев смысловой, символической разряженностью, пустотой, сведением к простейшему содержанию и чуть ли не функциональным операциям. Как говорят осетины, “жил по-русски, умирает по-осетински”. Человек может жить вне культурных условностей (не “знаться” ни с кем), но своей смертью предъявляет всем его знавшим требование последовать в отношении самого себя согласно одной из этих самых “условностей” — прийти попрощаться по-осетински. Жить “по-русски” означает быть вне этого мира кавказских культурных условностей, быть свободным от набора неких обязательств и — оказаться незащищенным.

Большая насыщенность кавказского мира культурными условностями делает его как будто более цельным, богатым, обязывающим. Он вполне может быть и утомительным, но это скорее утомление от его эксцессов и излишних толкователей. Мир русский — фрагментирован, неустойчив, беден, “отдан на откуп” самому деятелю. Русское существование оценивается не как регламентированное какой-то иной культурной парадигмой, сотканной из иных правил, и тем самым культурно-напряженное, но как вообще слабо определенное какой-либо устойчивой культурной или национальной традицией. Один из итогов такого “членения” — русский воспринимается как носитель разрушенной культуры, человек без стойких групповых солидарностей и обязательств, а “обрусение” — как разрушение самой способности человека в этом особенном контексте быть “правильным”, “грамотным”.

Субъективный смысл внутрикультурного напряжения для кавказца состоит в том, чтобы владеть культурой как грамматикой и оставаться постоянно на высоте рутинных подтверждений своей способности ее практиковать, на высоте подтверждаемой состоятельности. Именно данная “высота” создает синдром пренебрежения к русским как к людям, лишенным этого внутреннего пресса традиции, лишенным и внутреннего культурного “гироскопа” — того механизма, который выверяет жизненный курс и определяет ситуации по неким однажды освоенным ценностям и правилам.

Такое пренебрежение может сопровождаться различными чувствами: от презрения — до сопереживания жертвам духовной катастрофы, которой русские подверглись в гораздо большей степени, чем кавказцы. Может быть — чтобы упредить катастрофу последних. Какие же наиболее явственные признаки русскости как воплощения “разрушенной культуры” рисуются в кавказском восприятии?

Бытие как питие

Непропорционально высокая представленность славянских лиц среди видимых взгляду городских забулдыг на Северном Кавказе — это привычный социальный факт. Сделаем поправку на ислам и его запреты и сравним лишь две отчетливо неисламские культуры в регионе — русскую и осетинскую. Обратим внимание на характер привычного культурного санкционирования возлияний в этих культурах.

Возлияние в русской культуре есть механизм “трансцендирования. Его участники оказываются вне времени и пространства, ибо все социальные, временные ритмы, рамки, нормы, лежащие на русском человеке тяжким бременем социализации, благодетельно снимаются; теряют смысл и пространственные и ситуативные привязки”, — пишут в статье “Пьянство” А.Пелипенко и И.Яковенко (Человек. 1997. N№ 2).

В осетинской культуре возлияние, напротив, сопровождает конституирование социальных, временных ритмов, рамок и норм. Возлияние функционально впаяно в акт коллективной молитвы-рефлексии. Оно нагружено культурными регламентациями и манифестирует их. Если в русском возлиянии происходит слом социальных позиций, сворачивание личностных дистанций, опрокидывание каких-либо иерархий, то в возлиянии осетинском всему этому надлежит кристаллизоваться, правда, в иной, традиционной форме.

Другое дело, что советская городская культура успела создать в Осетии изрядный социальный контингент, который находит в традиции удачный способ для камуфляжа своих питейно-коммуникативных потребностей. Традиция превращается в культурную санкцию определенной модели современного питейного поведения.

Конструирование мифа о русском питии как о характерной, если не базовой культурной черте можно описать, исследуя, в частности, современные русские кинофильмы. Например, ленты об особенностях национальной охоты, рыбалки и проч. творчески продолжают традицию изобретать русскую специфику через гипертрофию или сакрализацию пития. Но успех этой мифотворческой традиции, ее признание и способность создавать реальность лишь камуфлируют вполне катастрофические последствия. Отклонение трактуется в этой традиции как “особенность”, меняя отрицательный знак социального санкционирования на положительный.

Попытка изучить, почему такая девиация, как пьянство, превращается в культурно одобряемую модель поведения и, более того, становится критерием этнической и культурной идентификации, — предмет отдельного исследования. Но очевидным кажется определенный успех этого русского самоизобретения, по крайней мере — в глазах кавказцев.

Русское питие может пониматься и приниматься кавказцем и как бегство от проблем, как способ прорыва к искренности (“ты меня уважаешь?”) или как что-то еще. Но в этих кавказских истолкованиях русского пития нет лишь одного — признания удали, именно той черты своего бытия-пития, которой русские гордятся более всего.

Русский мат и знание языка

“. Комполка никак не мог понять, почему рядовой Магомет Баширов ударил майора Аленичева тумбочкой? Негоже было так болезненно реагировать на обоснованное замечание офицера — «как стоишь, твою мать?»” Это все из той же рукописи “Мы здесь”. Русский наблюдатель почти столетие назад печально отмечал, “сколько русских голов сложено по долинам и весям Кавказского края” из-за подобной вольной разговорной традиции. То, что для русского является лишь средством усиления вербальной экспрессии, не несущим какого-либо оскорбительного ударения, для кавказца звучит “буквально”.

Хотя нужно заметить, что овладение привычным, “стандартным” русским языком молодыми поколениями кавказцев сближает их с русскими в характере использования этой экспрессивной лексики. Но все же матерщина кавказца более четко регламентирована, сдержанна и привязана к ситуативному контексту. Русский мат в целом удерживается на Кавказе в рамках языковой традиции городской молодежной субкультуры. А то, что “по видимости” все русское население использует такую же традицию, лишь способствует представлению об отсутствии у русских одного из важнейших стилистических критериев, отделяющих одну субкультуру от другой, один круг общения от другого.

Еще один момент, связанный с ролью языка в построении иерархических, неравных отношений в совместной русско-кавказской повседневности, — это различие языковых компетенций. Языковая компетенция является важнейшим видом социального капитала.

Российская и советская история распорядилась так, что считалось само собой разумеющимся незнание русскими (в их подавляющем большинстве) местных языков. С другой стороны, ожидалось и полагалось, что кавказское овладение русским языком будет прогрессировать. Так оно и состоялось: русские не владеют кавказскими языками, но практически все кавказцы, имеющие среднее образование, владеют русским (и значительная их часть владеет русским как родным, то есть очень хорошо). Такая языковая асимметрия имеет очевидные причины и вполне очевидные эффекты. Я хотел бы обратить внимание на один из этих эффектов: язык оказывается не просто социальным капиталом, благодаря которому открываются многие двери и души, — язык превращается в механизм “естественной дискриминации”.

Из-за своего незнания местного языка русские сталкиваются с тем, что целые фрагменты социальной реальности оказываются для них “мгновенно недоступными”. Неожиданный переход кавказцев в каком-либо рутинном разговоре с русского на свой язык — это переход к иной ступени доверительности и существенности этого разговора. Но если такой переход совершается в русском присутствии, он оказывается не просто формой неэтичного поведения, но знаковой ситуацией, в которой определяется отсутствие у русского шансов на доступ в некую “эзотерическую сферу”, сферу “нас — избранных”. И чем интенсивнее повседневное звучание непонимаемого языка вокруг русских ушей, тем шире становятся эти белые пятна недоступности, тем сильнее сужается для русских их прежний обыденный мир.

Кавказские языки могут “усиливаться” или “умирать”, становиться государственными или не становиться, поддерживаться или игнорироваться — при всех этих противоречивых тенденциях остается неизменным один феномен: владение языком — социальное преимущество. Даже для русскоязычных кавказцев язык их национальности оказывается престижным социальным капиталом, ситуативно включающим почти сакральную связь с их этническим сообществом. Эта связь — здесь, рядом, всегда под рукой. Ее можно игнорировать или забывать. Но она всегда наличествует как возможная, мгновенно открывающаяся, как обмен парой фраз на плохом осетинском между двумя незнакомыми людьми где-нибудь в забытой святым Георгием пермской электричке.

Достоинство и “мода”

Здесь можно отметить несколько моментов, первый из которых — разная (для русской и кавказской рутинных культур) значимость внешних проявлений человеком своей идентичности. Для кавказца более существенным является язык жестов, осанки, мимики, походки, одежды, поведения в целом. Он именно должен “выглядеть достойно”, так как эта манифестация позволяет символизировать и узнавать, какому репертуару правильных отношений в данной ситуации надлежит обыгрываться. Внутренняя духовная высота, достоинство или состоятельность должны включать определенные параметры внешнего вида — от костюма до осанки. Внешний вид обозначает внутренний вид, подтверждает его содержание.

Этот статусный зуд пронизывает существование кавказских этнических элит и оказывается интересным контекстом для восприятия непретенциозности местного русского населения, в том числе и в одежде. Такая непретенциозность может привычно толковаться с полярной оценочной нагрузкой — от почтения к простоте личностного стиля и скромности русских до презрения к их якобы “неряшливости”.

Подобная стилевая ситуация определяется очевидными социальными процессами. Кавказское презрение есть следствие сосуществования (или повседневного сопряжения) двух этнически окрашенных социальных слоев: титульной элиты “столичных” кавказских городов, обустроенной в наиболее престижных и прибыльных сферах, и русского городского населения на Кавказе — старой бюджетной интеллигенции и рабочих, то есть групп, которые еще в 1970—1980-е годы оказались вне доступа к каналам солидных и устойчивых доходов. На протяжении жизни двух-трех поколений произошло совмещение границ этнической группы (русских) с границами непрестижного, низкодоходного социально-экономического слоя. Эффектом именно такого наложения и оказалось нарастающее и повсеместное на Кавказе (даже в целом в русофильской Осетии) “пренебрежение к русскому мужику” 1 .

Различия в претензиях, проявляющиеся в одежде, отражают в некотором смысле и различие культурных предписаний, и банальную социальную стратификацию. Многозначность русской моды (многозначность ее канонов) воспринимается как рыхлость стилевых, культурных предписаний как таковых. Нужно отметить, что кавказская параноидальная сценическая опрятность (гигиена и жилье) порой ярко диссонирует с грязью улиц и городов. Но грязь городских улиц находится вне сферы, регулируемой культурными предписаниями 2 . Улицы и свалки являются сферой полномочий государства, и их грязь не свидетельствует ни о чьем личностном культурном изъяне.

1 Это явление пока не стало предметом серьезного отечественного исследования. В современной научной (научно-публицистической) литературе я обнаружил лишь одно упоминание о кавказском пренебрежении к “русскому мужику” (Тишков В. Северный Кавказ: проблемы и политика // Независимая газета. 22.01.98). Такая интеллектуальная сдержанность, как представляется, диктуется ложными этическими соображениями, а на деле способствует другим, далеко не научным, русским рефлексиям на это кавказское пренебрежение.

2 В кавказских селах еще можно встретить невестку, метущую тротуар перед домом, но ясно, что тротуар здесь служит продолжением этого Дома и что на него распространяются некоторые стандарты домашнего содержания. Такое подметание не есть лишь соблюдение санитарных правил, но культурно предписанное поведение — одновременное обозначение статуса достойной невестки и статуса хорошего, крепкого Дома. Городской же двор/улица — это пространство, отчужденное от Дома. Даже подъезд уже не является продолжением Дома (он в компетенции отчужденных инстанций с чудными именами — ДУ, ПЖУ, ЖЭК и проч.). Поэтому здесь не место культурным предписаниям и соответствующим поведенческим манифестациям “осетинского порядка”. Впрочем, никакой самый грязный владикавказский подъезд не сравнится с иными московскими.

Но плохая одежда — очень существенный индикатор такового. Если твоего достоинства не хватает даже для того, чтобы выглядеть прилично, то на что же его вообще хватает? Если у тебя нет способностей обеспечить хотя бы приличную одежду своей дочери, то на что же ты вообще годен? Ее старая куртка — это смертельный приговор, свидетельство твоей тотальной, полной и окончательной несостоятельности. За школьно-вузовскими “показами мод” кавказской молодежью скрываются титанические усилия и долги родителей. Здесь нужно сказать, что русская кавказская молодежь не отличается от собственно кавказской; они неразличимы, но это признак не столько стилевой кавказской гегемонии, сколько того, что в некоторых существенных акцентах молодежная мотивация просто совпадает с назойливым кавказским стандартом — “выглядеть прилично” (а еще лучше — гораздо более прилично, чем это позволяет кошелек родителей).

Хочу обратиться к одному моменту, связанному с модой как стилевой и культурно нагруженной манифестацией. Это либеральность “русской” моды, и прежде всего — моды женской. Как на Кавказе воспринимается специфическая продвинутость русской женской моды?

Одно из самых популярных объяснений функций моды подчеркивает то, что мода в ее нынешнем понимании — сугубо западный феномен. Мода есть институт производства спроса (форсированное моральное устаревание продукции и возобновление спроса) и стилевое подстегивание мужского внимания к собственной состоятельности. Модно одетая женщина для ее мужчины — то же самое, что его новый качественный автомобиль.

Мода — индикатор статусного потребления; одно из тех символических полей, где манифестируется состоятельность, где она демонстрируется. Но как здесь осваивается “кавказская состоятельность” и склонность кавказцев к манифестациям этой состоятельности?

Сдержанность кавказских модниц, их более консервативный стиль в сравнении со “стилем русским” определяются не просто направлением распространения западной моды — через русские столичные города, рынки и СМИ, объясняя при этом феномен кавказского периферийного запаздывания. Женская мода в ее современном смысле — это отнюдь не чисто мужское предприятие, но социальный институт, с помощью которого воспроизводится женское доминирование, женское влиятельное присутствие. Никакие тенденции в моде не могли бы состояться, если бы сами носительницы не принимали их и не практиковали как свой собственный символический капитал. Модность дамы — это моментальная оккупация ею ситуативного пространства, превращение этого пространства в воронку, стягивающую внимание и интерес. И здесь существенно, какие стилевые инструменты используются для производства такой власти.

Как говорил один кабардинский мулла, “наши девушки должны одеваться соответственно нашим традициям — одежда не должна быть слишком облегающей”. Указание на то, что одежда не должна подчеркивать/очерчивать женские
формы, — это полная противоположность генеральному направлению в развитии западной женской моды. Особенностью ее является акцентировка “форм”, указание на них, прочерчивание направлений для устремленного мужского внимания.

Заметим, однако, что хотя позволительность этой подчеркивающей женские формы моды может ассоциироваться (в том числе и для кавказца) в большей мере с западным, нежели с русским культурным влиянием, но повседневно практикуется такая позволительность именно русскими культурными агентами. Такой влиятельный вектор к “вольности”, к обнажению и подчеркиванию форм нервирует кавказских традиционалистов и способствует восприятию “русской моды” как провокации, фривольности, как свидетельства распущенности (“как хорошо, что такая вольность есть и ее можно наблюдать, но пусть она будет все же по ту сторону стен”).

Женщина, в отличие от коня-автомобиля, это сфера личного, интимного, и потому мода должна выражать не женские формы, но тайну этих форм, их сокрытие. Другими словами, упомянутые формы не должны являться символическим капиталом женщин, находящимся в их непосредственном распоряжении. Женская свобода как свобода манифестировать в моде свои формы и тем самым манипулировать вниманием уважаемого общества есть свидетельство разрушенности маскулинных ценностей данного общества.

К маскулинности как культурному стандарту мы теперь и обратимся.

“Русский тип” в координатах кавказской мужественности

Понятно, что образы Других — это всегда некоторые обобщения и упрощения или некоторые мифы, вообще никак не связанные с процессами стереотипизации. Важно то, что здесь мы имеем дело с реальностью, которая создается представлениями. Стереотипы выступают обыденными типологизациями, которые работают в некритическом режиме, исподволь, как нечто данное, принятое всеми (или многими) и потому существующее как “социальный факт”. Мифы также могут привычно довлеть над реальностью. Попытаемся описать некоторые параметры этой привычной реальности.

Кавказские культуры являются (или конструируются) культурами выраженного мужского доминирования, с отчетливым различением и иерархизацией того, что есть “мужское” и “женское”. Сердцевиной этих культур являются маскулинные ценности. Большинство кавказцев в качестве “самых положительных кавказских черт”, в качестве того, что “более всего определяет особенность кавказского характера”, называют именно мужественность и все, что с ней связано. Большинство русских также указывают на это фокусное, центральное качество. И здесь кавказский автостереотип совпадает с русским восприятием “канонического” кавказского характера.

Большинство русских на аналогичный вопрос о “самом положительном русском качестве” назовет какое-либо свойство из ряда между добросердечием и миролюбием 1 . Кавказские респонденты наверняка подтвердят этот русский автостереотип своими конструкциями русскости.

1 “Самым главным качеством русского человека является доброта и ее проявления в отношении к людям (доброжелательность, радушие, душевность, отзывчивость, сердечность, милосердие, великодушие, сострадание и сопереживание) — около 1/3 всех ответов о «главных чертах национального характера»” — Сикевич З. Национальный характер русских // Вестник СПбГУ. 1995. Серия 6. N№ 4.

Здесь для нас существенно то, как в категориях таких маскулинных культур, какими являются культуры кавказские, оценивается “типично русское”? Каким статусным потенциалом наделяются в ценностных координатах кавказского “воинственного достоинства” миролюбие, добросердечие, открытость и проч. — те черты, которые предстают решающими стереотипными маркерами русскости?

Мне кажется, что эти психологические характеристики составляют для кавказцев “женскую” атрибутику и фактически способствуют формированию комплекса превосходства над русскими, у которых эти черты акцентируются как “определяющие”. То, что для русского — суть, сердцевина русского национального характера, для кавказца сопряжено с женским гендерным стереотипом и соответственно лишено изрядной доли социального престижа. Эти психологические качества читаются как симптомы слабости.

Уместно было бы вспомнить о собственных русских мифах-рефлексиях по поводу “женственности” России и “женского” в русском национальном характере. Здесь — целая традиция, восходящая, вероятно, к бердяевским размышлениям о “вечно бабьем” в русской душе и до философских реконструкций России Георгием Гачевым (она есть “Мать-сыра земля”, могущая быть объятой не “хлипким”, “реденьким” народом, но лишь Мужчиной-Государством).

Мифологическая женственность России и русских имеет нескольких традиционных мужских коррелятов — от варягов до немцев, от Петра до Государства как анонимной машины, от строителей коммунизма до творческого и созидательного еврейского духа. Но в объяснении кавказского восприятия русской “женственной натуры” я бы обратился к гораздо более скучным и поверхностным социологическим реалиям, очень далеким от глубин философской рефлексии.

В литературе отмечается, что сокращение количества детей в семьях приводит к демилитаризации психологических установок населения, к формированию более утонченных, персональных, чувственно наполненных отношений между родителями и детьми. Я не хочу сказать, что мальчики в русских семьях растут более маменькиными сынками, чем в семьях кавказских, или что в последних отношения между родителями и детьми менее душевные. Но такие процессы, как старение русского населения, его урбанизация, сокращение размеров семьи и количества детей, есть факторы, снижающие вероятность подстегивания русскими родителями агрессивности как атрибута модельного мужского поведения при воспитании мальчиков. Различные модели социализации могут сказываться в психологической готовности к соперничеству, в поиске этого соперничества или его открытом провоцировании. Агрессивность поведения (либо в явной, демонстративной форме, либо в форме скрытой угрозы или готовности к силовому противоборству) является одним из элементов “настоящего мужского канона”. Маскулинность кавказских культур выражается отчасти в том, что агрессивность становится тем стандартом, который сознательно воспитывается, поддерживается во взрослеющих мальчиках. “Тебе нужно быть сильным”, и более того, эта сила должна быть каким-либо образом тобой обозначена и регулярно подтверджаема: или в самом твоем облике, или во взгляде и манерах, “обостренной гордости” или подчеркнутой независимости.

Известно, что кавказский мужской канон предписывает быть “выдержанным” (ни лишних слов, ни жестов, ни эмоций). Так, во всяком случае, требуют все национальные версии единой в принципе этической системы. Но что же известная кавказская горячность, импульсивность, южная эмоциональность? “Выдержанность” соседствует с импульсивностью именно потому, что кавказец существует как бы на границе сдерживаемой внутренней агрессивности. Кавказская выдержанность — это не салонная галантность, но коммуникативное послание о сдержанной силе, готовой к взрыву. В этой выдержанности содержатся не умиротворение, но угроза, гарантия высокой агрессивной готовности.

Русское миролюбие — конечно, симпатичная психологическая черта. И такое миролюбие проявляется в избегании потенциально конфликтных коммуникативных ситуаций. Но насколько это миролюбие канонизируется как “русская психологическая черта”, настолько же привычно оно читается кавказцем как слабость русского. За русским миролюбием кавказец не усматривает ни сдержанной агрессивности, ни готовности к борьбе, но нежелание борьбы, бегство от нее. Миролюбие-бегство есть такая черта, которая выпадает из набора подобающих мужчине качеств. Миролюбия нет в наборе требований, составляющих нормативную маскулинность, причем отнюдь не только в кавказских культурах.

Высокий уровень внутренней агрессивности, который продуцируется кавказскими маскулинными культурами, сопровождается высокими нормативными барьерами, сдерживающими эту агрессивность, препятствующими тому, чтобы она сказывалась в актуальном поведении. Но подобные нормативные барьеры, такие, например, как угроза кровомщения, возведены в рамках самих кавказских культур. И здесь русские, с их мифо-предписанным миролюбием и разрушенными сетями неформальной солидарности, оказываются неизбежным и безбрежным полем для манифестаций кавказской агрессивности, для ее канализации.

Христиане и мусульмане

Еще один “стратифицирующий” критерий. Им является религиозное различие русских и кавказцев, принадлежность одних христианству, а показательного большинства других — исламу. Данное различие, гипертрофированное до масштабов цивилизационного разлома, тем не менее соотносится с культурными мифами о канонических русском добросердечии и кавказской мужественности. Религиозные различия сопрягаются с отмеченными выше психологическими типажами и гендерными стереотипами.

Русским очень подходит — быть христианами. Жертвенная судьба Иисуса так диссонирует с судьбой и делами пророка Мухаммеда — “мыслителя, воина, государственного деятеля в одном лице”. Что-то есть отчетливо женственное в этой Христовой жертвенности — непротивление силе, смиренность. Мусульманину вероятно трудно понять величие быть распятым на тобою же принесенном кресте.

Показательная ситуация — исламский выбор для номинальных христиан, случаи ренегатства. Мы не берем здесь в расчет экстремальные ситуации фактически принудительного принятия ислама военнопленными в Афганистане или Чечне. Интерес представляют случаи сознательного ухода в мусульмане, провоцирующие сравнение с альтернативным выбором — христианским.

Секуляризация в христианских обществах и государствах, а также специфическое огосударствление христианства в России способствовали сужению его жизненного пространства, превращению религии во всего лишь один из социальных институтов. Православие оказалось жертвой своего собственного чрезмерного оцерквления, будучи ограничено церковными стенами и институциональным пространством Русской православной церкви. Народное христианство свелось к практике посещения церкви и к декларированию себя православным как формальному атрибуту русскости.

Христианство ассоциируется с разрушенным в советское время сельским русским миром, с заброшенностью и ненадежностью. И с другой стороны, наполненные новыми домами села северо-кавказских мусульман, культурный этический кодекс взаимовыручки и сила коллективной солидарности ассоциируются с жизненной силой и всеохватностью ислама. Если христианский выбор связывается чуть ли не с уходом в монастырь, с неким дистанцированием от мира сего, то выбор исламский, напротив, призывает быть в этом мире и изменять его. Христианский выбор ассоциируется с фигурой молоденького батюшки, окруженной сонмом тихих старушек. Ислам же есть община, жизненное напряжение деятельных и жестких мужчин. Христианство — спасение “одинокой души”, ислам — обязательства, связывающие верующих в некий коллективный порядок.

Когда номинальный христианин обращается к исламскому выбору, в этом видятся признаки некой паники одиночества и комплекса личной несостоятельности. Став ренегатом, человек пытается уйти от ненадежности своего “русского” существования, припадая при этом к жизненной мощи кавказских маскулинных культур.

Как выглядят толпы в русских церквах? Преимущественно — это группы пожилых людей с вкраплениями официальных лиц (в тех случаях, когда в храме стоят камеры ТВ). Или же это строй мужчин в униформе, молящихся в показном строю. Как сильно эти образы разнятся с тысячными мужскими толпами молящихся мусульман, толпами, пронизанными мощной коллективной энергией. Здесь, кажется, вовсе не ожидают милости или спасения Свыше, но ищут освящения своей собственной силы. И христианину еще потребуется личное мужество, чтобы выстоять перед лицом этой наползающей на его мир новой тотальности.

Показательно, что центральная фигура русского православия в его современном исполнении — это именно “монах, укрывающийся за стенами обители от треволнений мира и спасающий свою душу в подвиге поста и молитвы. ”. Во всяком случае, так полагает М. Антонов, автор статьи “»Поражение» православия или возвращение ко Христу?” (НГ—Религии. 1997. N№ 9). Смирение монаха и благостность церковного иерарха — вот зримые атрибуты “поражения” православия. Мусульманский мулла оказался на этом фоне олицетворением воли и ответственности за все происходящее в его общине (по меньшей мере это справедливо для Дагестана, Чечни и Ингушетии).

Ощущение собственной силы, заведомое наличие своей силы — достаточно назойливый момент в восприятии кавказцами русских. Но, странное дело, оборотной стороной такой внутренней назойливости является зависимость. Ощущение кавказской силы, ее “заведомость” должны как бы постоянно обыгрываться, конструироваться, прочерчиваться в тысячах рутинных ситуаций. Но Величие — то “естественное” величие, которому, кажется, не требуется никаких подтверждений и назойливых реконструкций, — остается по-прежнему русским.

Как же производится в контексте кавказского небрежения это русское величие? Как схватывается это величие в кавказском восприятии? В чем же эта русская сила?

Здесь можно обратить внимание на три фактора — Государство, Мир и Свобода.

Русские как основа порядка

Вероятно, ни один “народ-колонизатор” в истории не оказывался в таком ущемленном по сравнению с колонизованными им туземцами положении, в каком обнаружили себя русские на территории национальных республик Северного Кавказа. И, вероятно, ни один другой народ-колонизатор не воспринимался “туземцами” в такой многообразной и внутренне противоречивой связи с образом самой колониальной империи.

Восприятие кавказцами образной связки “русские — Россия” менялось на различных исторических этапах. Коротко перечислим их:

а) империя времен покровительства (то есть до колонизации Кавказа);

б) империя времен колонизации и русско-кавказской войны;

в) поглощение или интеграция кавказских национальных меньшинств в Российскую империю;

г) большевизм и советская цивилизация;

д) постсоветская суверенизация.

Восприятие империи времен покровительства связано с иллюзиями и реальными выгодами русской протекции. Здесь “русские” еще свернуты в фигуре “Белого царя”, они есть еще некий исторический фантом. Но по мере включения в империю и административного обустройства присоединенных народов “постепенно среди горцев, живущих вдоль Кавказской линии, стало проявляться сильное нежелание жить под русской властью” (Мусса Кундухов 1 . Воспоминания // Дарьял. 1993. N№ 4). Государственная протекция обернулась бременем, безопасность оказалась сопряжена с навязанным порядком.

1 Мусса Кундухов (1818—1889) — генерал-майор царской армии, с конца 50-х годов XIX века — начальник Военно-Осетинского округа. В 1865 году во главе пяти тысяч осетин и чеченцев переселился в Турцию. Нужно сделать поправку на то, что приведенное в статье замечание было записано М. Кундуховым в то время, когда он являлся уже не русским, но турецким генералом.

Исторические образы России, трактовки исторической роли России в судьбе того или иного из кавказских народов серьезно варьируются и выражают особенности этой судьбы. Русская колонизация не только различным образом разворачивалась для разных народов, но даже один и тот же народ испытывал на себе различные методы колонизации. Отсюда опыт “вхождения” не только многообразен, но и радикально противоречив.

Для осетин русская колонизация оказалась реальным условием возвращения на предгорные равнины, контролируемые с ХV вплоть до начала XIX века кабардинскими князьями. Это обстоятельство никогда затем не изменяло своего звучания для осетинского населения, и русское государство, русское государственное присутствие всегда воспринималось в Осетии в решающей степени как позитивный исторический фактор.

Для черкесов их русская судьба была иной: девять десятых населения ушло в Турцию на исходе Кавказской войны в 1862—1864 годах. Вполне объяснимо, что времена, предшествующие такой колонизации, обретают черты утерянного, отобранного колонизаторами “золотого века”.

Есть и альтернативные кавказские свидетельства. Скажем, для чеченского исследователя Умалата Лаудаева умиротворение края в имперских пределах связывалось с “подлинным наслаждением свободой”. Русская государственность оказывалась некой инфраструктурой порядка, на устойчивость которого можно было опереться в национальном развитии.

Представляется, что обе традиции в восприятии русской государственности присутствуют в современной кавказской политической культуре.

Историческая роль России для кавказских народов стала в 1990-е годы назойливо рисоваться как ее историческая вина перед ними. Вина эта связывалась или с самой русской властью (инфраструктурой навязанного порядка), или с тем, что порядок слишком часто оборачивался произволом и насилием. Каждый из народов предъявлял свой счет. У чеченцев, ингушей, карачаевцев и балкарцев — это прежде всего ссылка 1944—1956 годов; у черкесов — геноцид и выселение 1862—1864 годов; у дагестанцев — уничтожение высокой исламской культуры; у грузин — потеря государственности и т.д.

Конечно, историческая память работает достаточно избирательно. Но волна “исторических претензий к России” есть, скорее, восполнение пробелов в смысловой картине прошлого, которые образовались во времена организованной дружбы народов и господства мифа об исключительно добровольном вхождении кавказских обществ в Российскую империю.

Свойство России как надэтнической империи имеет полярные оценки: от известной “тюрьмы народов” — до сохранительницы каждого из них. Империя — это “процветание искусств и ремесел”, навязанный мир и порядок. Современный спектр восприятия кавказцами становления России простирается меж двух полюсов. Один — как “чужое, не наше государство”, с которым “наши” республики находятся в исторической связи и зависимости; другой — становление России как “общего государства”, государства исторического соучастия (имеющего в своем составе республики в качестве “балансира”, назначение которого нейтрализовывать естественное русское доминирование в общегосударственном масштабе). Полагается, что Россия как федеральный центр должна иметь определенные явственные признаки наднациональности. “Русификация” же России, подчеркивание именно русского в этническом смысле основания государственности, способствует отчуждению кавказцев от России — для них она становится чужим государством. Но в отличие от эпохи “покровительства” об этом государстве судят кавказцы, уже обладающие собственными почти государствами.

И хотя вслед за кавказским изложением “имперских преступлений”, вслед за списком исторических прегрешений России или большевиков всегда присовокупляется признание в любви к русским как народу, остается вопрос: как все же связаны в кавказском восприятии русское государство и русский народ? И здесь можно обнаружить и русофильские, и русофобские мифологии.

Ответ первый. Русские — жертва своего государства. Это известный мотив, очень популярный и в русской среде: “государство пухло, народ хирел”. Таким образом, “вина за преступления империи” полностью приписывается “верхам”.

Русские, кроме того, являются жертвой “мирового заговора”. “Жидомасонский заговор” рисуется в подобном кавказском восприятии как смягчающее обстоятельство, извиняющее русских. Вина за чеченскую войну как общую катастрофу русских и чеченцев также адресуется неким третьим силам.

Ответ второй: государство создавалось нерусскими — русские были лишь “наполнителем” той формы и территории, которая высекалась германцами, варягами-русами или, скажем, тюрками (М. Аджиев). Рюриковичи были Хредрикссонами, Петр Великий зачат грузином, Елизавета Великая была немкой, Сталин был огрузинившимся осетинцем и т.д. Как только наверху оказывается русский, он обязательно вляпает страну в какое-нибудь позорище… Горбачев и Ельцин в этом смысле выглядят в свете такого подхода олицетворением русского лидерства.

Чрезвычайно значимый для русофобского исторического взгляда русский персонаж — чиновник, высокомерное олицетворение русской государственности и специфического порядка на практике. Правда, здесь нужно заметить, что сегодня русский чиновник, живущий на Северном Кавказе, а не наезжающий сюда из Москвы или Ростова, — отмирающая разновидность.

Такое “отмирание” я бы назвал моментом истины для кавказского восприятия русских как основы государственности и порядка. Национализация республиканской власти на закате советской эпохи, ее завершение в краткую эпоху “суверенизации” (1989—1993) сделали кавказского чиновника тем влиятельным агентом, который специфическим образом сам создает “порядок”. Теперь именно он ответственен за образ упорядоченной государственной жизни.

Во многих проявлениях такой “образцовый порядок” оказывается хуже прежнего русского, пародией на него. Русская номенклатура, с ее известными слабостями, начинает вспоминаться на фоне современного взрыва доморощенной коррупции и непотизма как более выдержанная, дисциплинированная, более продвинутая в политической культуре.

Русская государственная машина вновь обостренно востребуется как инфраструктура порядка, предпосылка для государственности северокавказских народов. Без России не мыслится воспроизводство их государственных начал, правопорядка, промышленности и проч. Шариатские эксперименты в Чечне были обречены на роль исключения, подтверждающего правило.

Выше я попытался коснуться темы, как национальные образы истолковываются в гендерных категориях маскулинности и феминности: “женственные” черты “русского национального характера” специфически отражаются в восприятии кавказцев, которым русские мужчины представляются слабыми, зависимыми, бегущими от соперничества или не готовыми к нему. С этой неготовностью, инфантильностью русского мужского персонажа контрастируют образы русских женщин, из тех самых — “входящих в горящую избу” и “останавливающих коней на скаку”.

Свойственный самим русским гендерный идеал женщины включает такие черты, как “геркулесова выносливость и способность держать в руках дела семьи”. Такой идеал явно созвучен некоторым ноткам кавказского пренебрежения к русским: он способствует кристаллизации кавказских образов русских мужчин как не соответствующих некоему базовому культурному требованию, предъявляемому к мужчине: “быть прежде всего ответственным перед семьей и за семью”.

Однако подобное созвучие сопрягает образ русских женщин вовсе не с каким-то культурным стандартом силы или ответственности, а скорее, с их жертвенностью, которая востребована и эксплуатируется в миллионах ситуаций рутинных мужских катастроф, в ситуациях жизненной несостоятельности отцов, братьев и мужей этих женщин.

Этот комплекс жертвенности, безоглядной преданности и обреченности отчасти преодолевается в образах и жизненных практиках “новых русских”, в данном случае такой их разновидности, как русские business ladies (“как это современно, милочка, как это западно — успевать с утра в шейпинг-клуб, а потом — в офис!”). Но такое преодоление будет всего лишь смертью мифа о “русской женщине”.

Есть еще один важный сюжет кавказского восприятия. В этом сюжете русская женщина остается без тени сопровождающих ее русских мужчин:

“. Ну а есть ли хоть один кавказец в России, не имеющий русской любви? Нету такого. А почему так, что мы любим русских, хоть и женимся на своих? Потому что, когда только думаешь обнять свою, у тебя в подкорке уже маячит куча проблем и обязательств. И кажется, вот уже родственники несутся роем, обставляют все, как правильно или нет. А с русской — ты и она, никого больше” (“Мы здесь: ситуации и реплики”).

“Рой” родственников и “обставлений” был упомянут анонимным свидетелем в качестве подкорковой обузы для полета его эротического влечения, некой “культурной” помехи для полноты чувственной игры. Русские женщины становятся спутницами таких полетов и игр, совершаемых вне рамок жестких обставлений собственной для кавказцев культурной среды. Эти спутницы оказываются не то чтобы более соблазнительными или провоцирующими (более свободными, что читается как провокация), просто их ласковый взгляд не пугает тождеством влечения, любви и брачно-семейной канители.

Русские женщины — это стратегически важный персонаж в кавказском восприятии России как Большого Мира — пространства, где проверяется состоятельность и обретается свобода.

Россия как горизонт состоятельности

Расположение Кавказа в качестве одного из секторов южного периферийного пояса России является достаточно популярным геополитическим и культурологическим сюжетом. Объяснительное удобство схемы, которая вычленяет центр и периферию и затем описывает их специфику в отношении друг друга, продуктивно продолжает и развивает дихотомические схемы “империи и колониальных окраин” и “современного и традиционного обществ”. В чем же “центральность” и “периферийность”?

Я уже отмечал парадоксальный “центральный характер” расположения Кавказа в России (проявляющийся, в частности, в активности диаспоры, в экспорте в Россию не сырья, а важнейшего символического продукта — территориальной целостности России, даже более того — символов ее состоятельности как государства и нации).

Как известно, сама проблема идентичности возникает лишь тогда, когда народ ущемлен, ослаблен: в паре большинство — меньшинство уделом именно меньшинства является (часто болезненная) рефлексия по поводу своей идентичности и связанной с нею судьбы. Однако в нынешнюю эпоху мы застаем парадоксальную смену ролей. Русское большинство в стране начинает переживать свою идентичность в стиле “minorities-at-risk” 1 .

1 Меньшинства под угрозой (англ.).

Кавказское присутствие в Москве, в российских городах, в прессе и на ТВ, эдакой “занозой в сердце” или “бельмом на глазу” — это присутствие оказывается одним из факторов реконструкции собственно русской идентичности, ее подчеркнутого возникновения в контексте такого “нового антагонизма” с нерусским Другим. Новый “русский патриотизм” как некое идентификационное послание имеет в качестве одного из своих адресатов “лицо кавказской национальности”. (Даже “мировое еврейство” перестает, похоже, быть здесь ведущим контрагентом.)

Как субъективно реконструируется периферийность Кавказа в отношении России? Каковы образы России как “центра” и русских — как “центральной” культурной среды? И что происходит с кавказскими образами “самих себя” по мере адаптации или ассимиляции в этой среде?

Очень упрощая ситуацию, можно сказать, что кавказская геополитическая картинка мира состоит из нескольких горизонтов или расширяющихся сфер: Дом (свои, республика, город, малая родина); Кавказский регион (некий переходный, пороговый горизонт); Россия (как простирающаяся за пределами этого порога); наконец, Заграница, лежащая по ту сторону самой России.

Интересно, как в этом восприятии сдвигается взаимное расположение Кавказского порогового горизонта и России, лежавшей некогда лишь за его пределами. Регулярное авиасообщение, телефон и телевидение, а еще раньше — и упразднение промежуточных административных институций между Москвой и республиками — все это сделало Москву гораздо ближе к каждому из кавказских центров, чем они могут быть в отношении друг к другу. Кавказцы встречаются в Москве — и эта статистическая тенденция имеет несколько следствий:

— Кавказ для каждого из кавказских народов оказывается не “порогом”, который необходимо проходить по пути в Россию, но лишь условным и не обязательным контекстом этого путешествия.

— Общекавказское “единство” становится более выраженной воображаемой общностью, более искусственной, манипулируемой и в то же самое время политизированной. Это единство или противоречия на пути к нему осознаются самими кавказцами именно в Москве.

— Соседи-кавказцы приобретают “функциональный”, производный интерес прежде всего во взаимоотношениях с Москвой.

Расположение Заграницы по ту сторону России, будь эта заграница Западом или Востоком, отражает советскую практику санкционированных Москвой коммуникаций. Даже физические перемещения, скажем, из Цхинвала в Хайфу или из Баку в Трабзон могли быть совершены практически лишь через один порт — Шереметьевский. Такое “запредельное” расположение заграницы претерпело серьезные сдвиги: в некоторых случаях горизонт России сжался до эпизодического фонового сегмента, а заграница теперь может открываться рядом.

Какую роль играет вся эта геополитическая конфигурация полей и пространств?

В кавказских культурах пользуются высоким престижем те, кто “обрел имя” в России, преуспел здесь. Это естественный феномен подтверждений состоятельности гораздо большим количеством условных экзаменаторов. “Тамошний” успех кажется более настоящим, так как он санкционирован большим количеством независимых экспертов, может быть, даже более пристрастных, но свободных от подозрений в родственно-клановой озабоченности.

Кроме того, успех в России представляет собой как бы подтверждение самих национальных, культурных и прочих потенций: этот личностный успех символизирует общенациональные способности. “Домашний” успех лишен такой символической мощи. Всегда сомневаешься в себе как экзаменаторе — тем более сомневаешься, что привычная кавказская ревность к чужому успеху подстегивает эти сомнения.

Успех этнических кавказцев в России (а еще лучше — за ее пределами), на каком бы поприще он ни происходил, есть выведение за рамки ревностных “домашних” калькуляций: мы признаем Имя после того, как его признают другие. Часто случается, что мы узнаем эти Имена уже после того, как их признают другие.

Состояться в России — значит наверняка быть selfmade man 1 : там, в России, никто не поможет. Густая тина местных непотистских сетей или институциональных зависимостей не подпирает там вашего престижа. Успех “там” не может быть вылеплен по подобию тех карьер, которые конструируются “дома” по каналам неформальных связей и теневых обменов услугами. Русский успех — это именно тот экзамен на состоятельность, который нейтрализует роль “домашнего” социального капитала, обретаемого в неформальном обороте услуг и родственно-дружеских связей.

1 Человек, создавший себя сам (англ.).

Конечно, и этот “внешний тест” тоже может быть профанирован и куплен, но возможностей для маневра здесь гораздо меньше, а затрат больше. Некоторые из русских учителей и экзаменаторов тоже покупаются, но здесь их роль, скорее, приближается к роли коррумпированных чиновников, которые формально или практически санкционируют занятие кавказцем какой-либо престижной позиции Дома. Однако такое санкционирование не есть успех — успех должен быть признанием именно в русской среде и для русской среды.

Русские как Свобода

Россия есть особенное пространство, где кавказец проверяет себя на состоятельность. “Хождение в русские” сопровождается прежде всего перепроверкой тех смыслов и акцентов, которыми была соткана сама кавказская идентичность.

Ясно, что уровень кавказофобии в России повышается или по меньшей мере остается устойчивым. Стигма “лица кавказской национальности” превратилась в оперативный критерий, используемый не только московской милицией, но и “человеком с улицы”. И все же, несмотря на эту тенденцию (а может быть, и благодаря ей), пока еще остается очевидным одно важное различие того, каким образом для самих кавказцев выстраивается их идентичность “у себя дома”
и как — в России. Это различие состоит в следующем. “Дома” этничность есть, скорее, предписанная характеристика, она не является частным делом, но связана с комплексом солидарности, коллективной ответственности. “Ослабление” этничности сопряжено с чувствами стыда и предательства. В России этничность как характеристика оказывается в конце концов именно частным делом, полностью предоставленным на усмотрение самой личности.

Как происходит “пересечение границы” в экзистенциальном путешествии из своей культуры в чужую? Сначала ты обращаешься из человека в ходячую манифестацию — в “носителя культуры”. Это происходит потому, что, будучи вброшен в незнакомую и/или стереотипизированную тобой культурную среду, ты неизбежно сводишь самого себя к стереотипам. Кавказец “вплывает” в русское поле, охваченный крайней гордостью за тот мир, который он в нем представляет. И что же дальше?

Дома кавказцу кажется, что ему изначально задана некая культурная рамка, в которую он должен встроиться, чтобы состояться человеком. Кавказец нагружен своей культурой, он несет ее. И “несет” он ее еще и к сведению русского. Он демонстрирует в чуждом окружении свою принадлежность к этой культуре. Но чем глубже он погружается в сети русской жизни, тем отчетливее он понимает, что перестает представлять кого-то и что-то, кроме себя самого.

Здесь, в России, он вдруг обнаруживает, что подлинное общение выстраивается по ту сторону этнических маркеров. Никому нет особого дела до того, что именно ты “олицетворяешь”. Ты просто персона, частное лицо. Такое отношение заставляет человека обнаружить, что те характеристики, которые он считал этнически сопряженными (“особое” кавказское мужество, “особая” ответственность, верность и проч.), являются всего лишь личностными качествами. И он понимает, что культура оказывается всего лишь функцией личности, но никак не наоборот. Культура и этническая принадлежность не есть карт-бланш для какой-либо избранности, престижной особенности.

По ходу такого обнаружения в кавказском восприятии все более звучно объявляет себя еще одна характерная черта русскости, еще один устойчивый русский образ начинает здесь присутствовать и значить. Назову этот образ “настоящих русских” подлинным. В обнаружении такой подлинности стремительно меркнет упомянутое ранее кавказское “презрение к русскому” как носителю разрушенной культуры.

Русский ничего не должен, никакая система жестких “традиционно-культурных” регламентаций, кажется, не предписывает ему ни набора жизненных стратегий, ни траектории его судьбы. Выбор русским его “сценических” ситуативных ролей, выбор лиц или масок слабо обусловлен этим давящим прессом культурной несвободы. Именно потому неизбежно обнаруженное кавказцем русское достоинство — верность в дружбе, личное мужество, гостеприимство и т.д. и т.п., — все это возвращается в горизонт кавказского восприятия в сугубо личностном русском исполнении. Все это достоинство свободно от камуфляжно-сценических требований, так как русскому недосуг играть роль коррелята маскулинных ценностей, ему нет нужды “соответствовать” жестким культурным предписаниям (которых, как полагает кавказец, нет). Русскому можно просто быть.

В русской среде сам кавказец обретает значительно большую меру личной свободы от своего этнического сообщества. Последнее перестает фигурировать повседневно-рутинной системой социального контроля — одобрения, поддержки или отвержения. Эта свобода есть свобода выбирать, какой именно может быть этническая культура в ее личностной интерпретации — что нужно сохранить, а что можно игнорировать, что останется личностным основанием, а что несущественной этнографической условностью. Здесь этническая культура оказывается даже более ценной для человека: она становится сокровенным, личностным богатством.

Другими словами, чем менее обусловлены достоинства и чем менее они предписаны наличной социальной аудиторией и культурным эталоном, тем более они оказываются личностными, персонально обретенными и утверждаемыми качествами.

“Хождение в русские” — это выход кавказца за пределы жестких повседневных освидетельствований того, насколько он соответствует коллективным предписаниям своего этнического сообщества. Русские, Россия — это просто другие названия для более либеральной и анонимной среды, где ты свободен от пристрастного и назойливого группового внимания, каким отличается Дом. В России и с русскими ты становишься самим собой — тем, кем был бы, оставаясь в одиночестве. Там можно быть таким, каким ты хочешь быть: гением или дураком, революционером или монархистом, развязным повесой или убежденным холостяком, болтуном или молчуном. Дома же надо быть определенным: слова и жесты, взгляды и дистанции — здесь гораздо большая мера пред-определенности.

Россия — это выход в Большой мир, в мир, находящийся вне “родительского контроля” и имеющий гораздо большее количество степеней свободы. Но игра-жизнь в России не есть смерть кавказского “идеализированного отца”, но лишь его краткосрочный отпуск. Кавказец вовсе не оказывается маргиналом, то есть агентом, “повисающим между двух культур”, располагающимся в стыковом, периферийном поле этих культур. Он путешествует, и в этом путешествии выбирает один из трех исходов:

а) долгое возвращение домой;

б) остаться самим собой в этом чужом городе, где ты преуспел;

в) двигаться дальше.

Последняя позиция может оказаться популярной перспективой по мере взросления пока еще юного русского фашизма. Этот фашизм является патологическим результатом общенационального русского унижения, в том числе и того, что переживают русские в кавказском периферийном поясе. Эффектом возможной фашизации России для кавказцев станет закрытость, невозможность русского горизонта как поля “освобождения от предписанной этничности”. Современная московская среда уже сейчас превращает для кавказцев этничность в еще более жесткую характеристику, заколачивающую кавказца в колодки, из которых он хотел бы вырваться.

И здесь просматривается новое историческое смыкание “образа России” как чужого государства и “образа русских” как чуждой культурной среды — среды, где свобода невозможна, она тебе “не прописана” по этническим показателям. Такое смыкание создает живой спрос в кавказском мире на поиск иного пространства Свободы и рождает иллюзии, с ним связанные.

Разбегание кавказских устремлений по ту сторону России имеет несколько основных адресов: Запад (к которому прямо и безо всяких сомнений стремится Грузия); снова Запад, но в турецком исполнении (Азербайджан); мифический арабский Восток (чье шариатское одеяние примеряла было одно время Чечня). Перед другими кавказскими обществами может возникнуть дилемма — в каком качестве “двигаться по ту сторону России”: вместе со своими территориями или персонально-отходническим порядком — тем порядком, каким сейчас начинает рассыпаться по “дальнему зарубежью” амбициозная кавказская молодежь.

И здесь в сущности нет большой разницы, куда ехать — ведь прежней Страны для них больше нет.

Почему русские девушки любят кавказцев?

На улицах любого города России можно встретить такие странные парочки: хорошенькая девушка славянской внешности и мужчина с характерно южными чертами лица — кавказец. Прохожие возмущаются: с кем связалась, дурёха? Разве русских парней ей мало. А между прочим, явление это нередкое – не счесть девчонок, считающих отношения с иностранцами не только возможными для себя, но и предпочтительными. Кто-то из них даже решается на создание семьи с чужаком, хоть и все знают, с какими трудностями придётся столкнуться. Отчего же так происходит? Давайте разберёмся.

Существует ряд мифов, к реальному положению дел имеющих весьма сомнительное отношение. Вот некоторые из них.

1. Русские парни – все алкоголики, а кавказцы пьют умеренно.
Вдумайтесь: разве могут быть трезвенниками люди, для которых производство вина и коньяка – национальная традиция? А если окружающие вас мужчины-славяне все сплошь маргиналы, может вы просто попали в дурную компанию? Или… простите уж за откровенность… и сами являетесь почитательницей зелёного змия, раз вам попадались именно такие кавалеры? На самом деле, среди представителей любой национальности есть пьющие и непьющие, и от цвета волос или кожи это никак не зависит.

2. Кавказцы хорошо зарабатывают, у них всюду связи, им легко найти хорошую работу.
Отчасти это верно. Южане – трудолюбивый, предприимчивый и деловитый народ. Нет, не надо недоверчиво кривиться при слове «трудолюбивый»! Кавказца редко встретишь за станком на заводе, чаще – на рынке или в собственном ресторане, но это тоже работа не хуже других, и выполняют они её действительно «с огоньком». А человек, вкладывающий душу в своё дело, непременно в нём преуспеет. Умение зарабатывать, сплочённость, действительно характерные черты для народов Кавказа. Но будьте готовы, что ваш жених, хозяин шашлычной, внезапно окажется бандитом, а его забегаловка – просто способ «отмыть» нетрудовые доходы. Не все кавказцы связаны с миром криминала, но, мягко говоря, многие. А разве женой преступника вы себя видите в своих грёзах.

Это интересно

3. Замужем за кавказцем – как за каменной стеной.
«Я не буду ни в чём нуждаться, не стану работать – только воспитывать детей и заниматься хозяйством» — говорят женщины, идущие под венец с горцем. Однако вместо каменной стены получают… клетку, причём не такую уж и золотую. Кто сказал, что ведение домашнего хозяйства – не работа? Только зарплату за неё не платят и даже «спасибо» обычно не говорят. Детей у вас будет много, это тоже национальная кавказская традиция. И забот не меньше, а прав практически никаких. В кавказской семье все значимые вопросы решает муж. Жене же отведено место хранительницы домашнего очага. И не думайте, что сможете тратить семейный бюджет на собственные потребности и развлечения: сколько муж даст, столько потратите – и только на то, на что он разрешит.

4. Кавказские мужчины смелы, сильны и мужественны.
Есть категория женщин, которых тянет к мужчинам-тиранам. Виктимность – так называют это психологи, позиционирование себя как человека заведомо слабого, нуждающегося в доминирующем партнёре. Вот для таких браки с кавказцами вполне подходят. Но только для таких. Девушка, имеющая гордость и самоуважение, амбиции и желание добиться всего самостоятельно, никогда не стерпит «каменную стену с клеткой из фальшивого золота». Большинство народов Кавказа – мусульмане, и в их культурных традициях о равенстве полов не может быть и речи. Потому будьте готовы к тому, что человек, покоривший вас своей брутальностью, однажды изобьёт до полусмерти за подгоревшие котлеты. Опять и снова – не все такие. Просто для них это нормально, а значит – законно.

5. Кавказцы – лучшие любовники.
А эту утку наверняка сами кавказцы и распространяют, чтоб русские девушки не очень долго думали над вопросом «стоит ли мне с ним связываться?». Существует факт – южане темпераментны. Однако это отнюдь не гарантирует, что ваш любовник будет с вами настолько заботлив, насколько вам это потребуется. А вот верность у горячих южан не в чести, и об этом тоже нужно помнить. Вы готовы быть не единственной и тайком посещать венеролога, расплачиваясь за похождения мужа? Подумайте.

Теперь от мифов – к фактам.

1. Кавказцы никогда не помогают жёнам по хозяйству. Даже не просите. Пусть у вас будет грипп и температура под сорок, вы будете убиваться на кухне и прислуживать родне мужа так же, как обычно.

2. Вам придётся принять вероисповедание мужа. Грузины и армяне православные, хоть и принадлежат к другой епархии, все же остальные – мусульмане. Верующей женщине пойти на такую жертву, уступив мужу, порой бывает очень нелегко.

3. Кавказцы ревнивы. Поэтому навсегда попрощайтесь с открытой одеждой, друзьями-мужчинами, друзьями-женщинами (на всякий случай), любимой работой (а вдруг кто-то из коллег к вам неровно дышит. ), а в самых клинических случаях даже со своими родственниками. Кавказский муж готов оградить жену от любых контактов, даже самых невинных, изолировав её дома, где уж точно даже увидеть её посторонние не смогут. Вы уверены, что желаете просидеть всю жизнь на кухне.

Меркантильные ли расчёты движут русскими женщинами, вступающими в брак с мужчинами-кавказцами, или зов сердца, каждый случай индивидуален. Стоит пробовать или нет, тоже решает девушка сама. Но помните ещё одну вещь, и это тоже факт: кавказцы очень редко разводятся со своими жёнами – ещё одна национальная традиция. Потому пожить годик и уйти, если не понравится, вам едва ли удастся.

Источники картинок: bugaga.ru, stihi.ru

____
Прежде чем писать комменты не забывайте, что у нас есть целый букет законов о экстремизме, и они почему-то действуют только в одном направлении. Поэтому давайте тактичней и «потоньше».

Записи, которые могут быть похожи на текущую

  • Почему я не люблю дагестанцев? Национальный вопрос всегда стоял остро в нашей стране, и это…
  • Что делать, если скучно? Вам кажется, что жизнь утратила яркие краски? И будто бы…
  • К чему снится, что беременна? Несмотря на то, что каждый из нас – уникальная неповторимая…
  • Как заинтересовать парня… Миф о том, что парни предпочитают глупых девушек, наверняка придумали…

Похожие записи

Комментарии

вы что серьезно.
ВАС наверное какой то кавказец обидел, поэтому у вас такое мнение сложилось……вы что . конечно есть и такие о которых вы пишите но 80 % не такие…..они и приготовят когда жена больна и с детьми посидят…….а когда жене нужна поддержка , ВСЕГДА ВСЕГДА рядом встанут….а уж про родственников жены вы вообще загнули……зять общается больше с родственниками жены чем со своими….и ревнивые только те, которые в себе неуверенны. И если на людях муж отстранен от жены так это потому что на кавказе не принято сидеть рядом с женой…..чтоб старшие видели…..а когда супруги остаются одни, муж всегда пляшет под дудку жены….(ничего плохого я не хочу сказать словом «пляшет»). Просто парень старается угодить девочке, да так что никогда не поверишь что такои строгии человек может так нежно обходиться с женщиной…..так что ВСЕ НЕ ТАК КАК ВЫ РАССКАЗАЛИ……

on 24 октября 2012 Ответить

Я забыл сказать, что наши родственники с обеих сторон, взаимодействовали (а некоторые и до сих пор взаимодействуют) друг с другом.

on 22 ноября 2012 Ответить

ДИНА ты просто дура. И муж который пляшет под дудку жены лох последний.

on 10 апреля 2013 Ответить

on 14 июля 2013 Ответить

Да все верно, должна быть патриархальная семья, Если матриархальная , то смерть семье. Муж становиться подкаблучником.Во всех народах, и временах женщина была хранительница,очага и только, а муж охотник, добытчик и главарь в семье.

on 5 октября 2013 Ответить

Матриархат, губит народ, Делая его слабым. Отсюда и идут всякие извращения типо педофилии и прочее.

on 5 октября 2013 Ответить

мужчина,который помогает и ухаживает за своей женьщиной,является МУЖЧИНОЙ,а лох-это тот,кто думает,что он «настоящий мужик»,потому что оно воняет перегаром и кариесом,его боятся жена и дети,и оно всех «шикарно» кормит и одевает на то,что не успел пропить.(я описала большую половину среднего класса).Конечно,в разряд успешных мужчин это описание не касается…Опишу один случай-в один из ресторанов маленького городка зашла отдохнуть русская пара,к женьщине непристойно стали приставать дегестанцы,за женьщину заступились мужчины-айзербаджанцы. В результате разгорелся конфликт между дегестанцами и айзербаджанцами,который продлился неделю.Я,русская девушка задалась вопросом-а русские мужчины в этом конфликте учавствовали?…В общем-мне,как женьщине,стало стремно за русского мужика.

on 20 сентября 2014 Ответить

неделю конфликт продлился в рессторане?нет разницы какой национальности мужчина.в том случае был тюфяк.русский или кавказец если мужчина за за жену всегда постаит.

on 26 марта 2015 Ответить

Вы не правы , очень любим женщин своих,хоть кто. и никогда не бьем своих женщин,ревнуем и всё такое но никогда не бьем,горы свернем и своих не отдадим ,нация не имеет разницы,главное для любимой просыпаться и горы сворачивать.Хотя вру )мы любим всех своих родственников и всех своих детей)а также их одноклассников ,соседей,коллег,друзей друзей.

on 21 сентября 2014 Ответить

Еще одна чернильница.

on 5 октября 2013 Ответить

Полностью Вас поддерживаю!!

on 12 декабря 2013 Ответить

Дина, да,ты, что? повезло-то тебе как, я хорошо знакома с кавказцами встречалась с грузином целых 10 лет, так он на мне и не женился.Ленивый, лживый бездельник, не прочь налево, хотя в моем случае это было не сильно выражено, зачем, не знаю, город маленький женихов как- то после такого ухажера не очень…, это тоже надо помнить.Научилась классно готовить — за это единственная благодарность, по прошествии многих лет стыдно за этот грех молодости, противно, терпеть их всех не могу до брезгливости.Любят хвалиться ,как правило тем, чего нет.И еще грузины и армяне сами не очень жалуют выходцев с СК

on 19 марта 2014 Ответить

Здравствуйте Дина. Полностью согласен с вами. Я сам родом из Дагестана. Мать русская, отец — аварец. Мой отец никогда не заставлял маму принимать Ислам и всегда с уважением относился к ней. Были случаи, когда ругал (только словом) и то, только в тех случаях, если она где-то провинилась. Что касается работы, то он много работал, но мы с моим младшим братом Магомедом, были его заменой в хозяйстве. На счёт ревности — было дело, но мама никогда не носила хиджаб, да и с друзьями он разрешал ей общаться, правда при двух условиях:
1. Держать мужчин на дистанции.
2. Приходить домой не позже девяти часов вечера.
На счёт ухаживаний. Насколько я знаю, мой отец упорно и красиво ухаживал за мамой в конфетно-цветочный период, который длился пять лет. Развелись родители в 1995 году, но даже после этого, ради нас с братом, они жили вместе. Отец погиб в аварии 15 октября 2012 года.

on 22 ноября 2012 Ответить

Артур ваш отец со старого кавказа . Он другой закалки . По крайней мере я не встречал нормальных. Может они есть на кавказе , но не в россии или их очень мало. А нынешняя кавказкая молодежь извеняюсь за выражение , это быдло конченое. По этому и русские не уважают их. У меня примеров очень много . Как они Алаху молятся потом грабят , воруют и тд. ИЛи видят красивую девушку с парнем надо обязательно пристать.

on 23 ноября 2012 Ответить

Я кавказец, и поддерживаю Вашу точку зрения.

on 14 июля 2013 Ответить

Я люблю Кавказкую музыка восточные танцы ну и Парней потому что Они очень красивые особено метисы Обожаю Карие глаза такие как у них вот в чем дело)))

on 28 января 2014 Ответить

у вас красивых-то нет.

on 19 августа 2013 Ответить

Раз дело пошло у вас тоже

on 5 октября 2013 Ответить

А вот американцы так не считают.

on 17 октября 2013 Ответить

on 9 февраля 2014

on 29 января 2014 Ответить

шо ты мелеш.кавказцы нормальные ребята.есть конечно индивидумы,таких и среди русских полно нажрутся и мочат .

on 26 марта 2015 Ответить

Не верьте в любовь кавказцев!
Зовут меня Алсу. Хочу предостеречь всех Российских девушек от любви к кавказцам. Именно Российских, потому что сама Татарка. Жила я в Башкирии, на границе с Татарстаном было нас в семье четверо детей один парень и три девчонки. Жили у нас в поселке дружно; Башкиры, Русские, Чуваши, Марийцы, Удмурты и Татары, создавали смешанные семьи, не особо задумываясь о религиозной или национальной принадлежности. У самой две сестры так. Одна за Русским, другая за Чувашем. Так получилось, что я рано осталась без Отца когда мне было 17, а в семье, была самой младшей. Сидеть на шее не стала, вышла замуж за Лезгина. Отдать нужно должное – был красив, силен. Свадьбу играли в Дагестане. Пока я не стала законной женой, все было не плохо. Он ухаживал, дарил цветы, в общем, все как положено. Все кончилось, как только мои родственники в день свадьбы, покинули дом жениха. Первую же ночь, (была я девственницей) мой Муж меня просто изнасиловал, порвав на мне одежду, ни разу не поцеловав и не сказав чего либо доброго. Мне было больно и обидно. Хорошо хоть продолжалось это меньше минуты. КАВКАЗЦЫ ТОЛЬКО НА СЛОВАХ ХВАСТУНЫ. Сидят и сочиняют, про себя небылицы о больших членах и сексуальной силе — ВРАНЬЕ. Слава богу, мой не мог чаще 2 раз в неделю, за то сочинял про себя, ужас чего. Как то раз, я пожаловалась мужу, что тоже хочу получать чего то от секса. Он избил меня ногами, сказав, что у них женщинам, вообще нельзя об этом даже заикаться. Из завидного кавалера, он превратился в тупого, грубого, грязного мужлана, ни чем не лучше последнего алкаша, на российских просторах. В доме, я стала на положении рабыни, хотя и по справедливости жили в достатке, три машины, одна грузовая, одежда, золото, стол всегда полон – все было. Одно только НО! Из дома, меня практический не выпускали — редко с кем нибудь в магазин. По телевизору, который казал только местные каналы, ничего не показывали хорошего, из книг – только исламистская литература. На видике одна лезгинка. Даже домой, я звонила только в присутствии кого нибудь из их семьи – Не дай Бог пожаловаться. Только работа, которая ложилась на женские плечи, в основном на мои. Через год, у меня родился сын Мамед, меня начали отпускать в магазин одну. Вскоре в нашем поселке появилась моя землячка, с Татарии, сама Русская. Нам разрешили иногда встречаться. Ее беды, были похожи на мои. Та же грубость, неуважение, истязание. Через пол года, ее муж, который постоянно куда то ездил, подхватил триппер, и обвинил в этом Жену, которая все время сидела дома. Казнили ее все родственники ее мужа, сперва избили ногами, потом, вспоров живот и оставив умирать возле дороги. О законности не было и речи. Еще через пол года, мой Муж погиб, сел обкуренный за руль и слетел в ущелье. После его смерти, моя жизнь превратилась в ад. Меня могли как угодно обозвать, стукнуть, даже сестры и братья моего бывшего супруга, перестали сажать за стол вместе со всеми. Отец моего бывшего говорил, что все Татары такие же бляди, как и Русские. Несколько раз, когда в доме была гулянка, с тем же спиртным как и у Русских. (ПУСТЬ НЕ КРИЧАТ, ЧТО КАВКАЗЦЫ НЕ ПЬЮТ – ОНИ ЖРУТ И НАЖИРАЮТСЯ. ) я вынуждена была ночевать в сарае. Братья моего бывшего, в лицо называли меня Татарской шлюхой, гоняли меня из дома, намекая, что сына оставь, а сама уходи. Как я могла оставить сына, сами подумайте? Повезло мне лишь когда сыну было четыре года. У нас в поселке базировались вертолетчики во время первой чеченской компании. Среди летчиков, был парень с которым вместе училась в школе. Он помог мне и моему сыну бежать из ада. Сейчас я замужем за половинчика. Мой муж полу Русский-полу Татарин. Замечательный, добрый нежный. Пусть меня не окружают золото и шелка, пусть у нас старая хрущевка в Казани и старая развалюха «жигуль», за то я женщина, а не рабыня. Да женщина, которая впервые испытала радость от секса, с нашим – Россияниным. Пусть я не богата, но я тут, на своей земле и чувствую себя человеком. За последнее время даже в интернете, можно увидеть лживую кавказскую пропаганду о джигитах, яко бы они единственные на земле мужчины. Обещание Рая, и прочего. Все это подкрепляется рассказами девушек, яко бы нашедших в Кавказе счастье, а в самих кавказцах надежного партера. ЛОЖЬ. ТАМ, ДАЖЕ СВОЯ ЖЕНЩИНА НЕ ЧЕЛОВЕК –ВЫ ТАМ И ПОДАВНО БУДЕТЕ РАБАМИ И ВЕШЬЮ, ПРИЧЕМ НЕ НУЖНОЙ. Ролики снимают рабыни, которые запуганы и забиты самими кавказцами, которые говорят под требованию а не от себя.
Девушки, милые, умоляю, НЕ ВЕДИТЕСЬ НА КАВКАЗЦЕВ! НЕ УМЕЮТ ОНИ НЕ ЛЮБИТЬ, НИ УВАЖАТЬ, НАС РОССИЯН. НЕ БУДЕТ ВАМ СЧАСТЬЯ ЗА КАВКАЗЦАМИ. БОЛЬ, УНИЖЕНИЕ, РАБСТВО, БОЛЬШЕ ВАС ТАМ НИЧЕГО ХОРОШЕГО НЕ ЖДЕТ.

on 26 ноября 2012 Ответить

Да хранит Вас бог!

on 15 июня 2013 Ответить

Нет плохой нации есть плохие люди.в каждом нации есть идиоты,все пять пальцы не одинаковые .И люди все разные

on 7 апреля 2014 Ответить

on 20 сентября 2014 Ответить

Я живу в России. Мне 32 года. Я разведена и живу с ребенком. Вполне адекватная. Работаю, имею хорошее образование. Два года назад заметила, что один азербайджанец постоянно на меня смотрит. Меня стало это пугать. Я попросила знакомого армянина, (знаю его с детства), походить со мной по улице, магазинам несколько раз, чтобы тот увидел. Этот метод помог. На пол года я почувствовала себя комфортно. И вот этим летом, все вернулось на круги своя. Азербайджанец стал буквально меня преследовать, заходить за мной в магазин, стоять за спиной и я чувствовала его дыхание сзади. Мне было очень страшно. Я стала узнавать кто он такой. Оказалось, что он женат имеет двоих детей школьного возраста. И вот однажды он подошел ко мне. И сказал, что любит меня и своей жизни без меня не представляет. Я бежала домой, так что пятки сверкали. Каждый день, когда я возвращалась домой с работы, он ждал меня на моем пути. Я стала менять маршрут и время. И все равно он меня находил. О моих страхах я рассказала знакомой азербайджанке, подруге детства. Она посоветовала мне держаться от него подальше. Что собственно я и делала. Он стал настойчивым и когда я заходила в киоск по соседству, продавец передавал мне цветы, конфеты, и всякую ерунду. Я не принимала, но продавец настаивал. Объясняя это тем, что его попросили, и он не может поступить иначе. Это длилось три месяца. Неделю назад азербайджанец снова встретил меня и сказал, что он не может без меня жить, что он разводится с семьей и хочет, чтобы я вышла за него замуж. И дает мне месяц на раздумья. И что через месяц я должна уехат с ним в Азербайджан. Я отказала. И вот вчера, он проник в мой подъезд. Стучал и звонил в дверь. Где-то взял мой номер телефона, стал названивать (47 пропущенных). Благо,что ребенка не было дома. Я ответила на его телефонный звонок и сказала, чтобы он оставил меня в покое. Что между нами ничего быть не может, что я устала от него. Обстоятельства сложились так, что мне пришлось выйти в подъезд. Я думала, что взарумлю его. Но когда он меня увидел он стал кричать на меня, замахиваться, угрожал что убьет меня. Что я принадлежу ему и он так сильно меня любит,что ему все равно. Я очень испугалась. Я думала, что он меня ударит. Это реальный террор. Он хватал меня за руки. Кричал. Когда я не выдержала нервного напряжения, я заплакала. Он увидев это подскочил ко мне, стал вытирать мои слезы, говорить «солнышко мое не плачь пожалуйста, перестань» Стал целовать мои руки, волосы, глаза. Обнимал меня так нежно, как будто я самое дорогое ему существо. Я поняла,что метод слез сработал. Что нужно поистерить ещё некоторое время и проникнуть в квартиру. Я незнаю каким чудом, мне это удалось сделать. Он ушел. И сейчас я незнаю, что мне делать. Как бороться? Сообщить в полицию или найти другие способы? Я реально опасаюсь за свою жизнь.

on 18 декабря 2012 Ответить

Как теперь обстоят дела? Какой город?
Если Москва, могу помочь.

on 10 января 2013 Ответить

Как у вас теперь дела? Не пристает? Нужна ли помощь?

on 3 января 2013 Ответить

Текст полный бред!

on 12 января 2013 Ответить

Ну это глупость про южный народ, в каждом лесу есть шакалы! Сам коренной Бакинец, и по хозяйству помогу и в кухне гурман и работать люблю, не тиран и практический вредных привычек нет! И в пастели УРОГАН! 🙂

on 19 января 2013 Ответить

Блин, когда вы уже хвастаться прекратите. Видимо кавказцев не хвастунов не бывает? КАВКАЗЦЫ СЕКСУАЛЬНО СЛАБЫ НА ГЕННОМ УРОВНЕ. А вот ка почитаешь ихние высказывания, то сексуально озабоченные ВСЕ до единого. Сколько есть знакомых кавказцев — все лгуны и хвастуны. Заработает рубль и орет при народе, что он миллиардер, а уж если кавказцу рюмка попала . не уж лучше как некоторые Русские спит, чем ихние сказки слушать. )))))

on 20 октября 2013 Ответить

красава .а то как напишут в шоке я.русские хорошие.такие же отморозки.но не все ведь.

on 26 марта 2015 Ответить

kakoi mudri napisal tak-Gruzini pravoslavnie a Armiani grigorianci vot oni prinadlejat k drugoi eparxii.

on 21 января 2013 Ответить

кавказская молодежь в россии это ебаная прослойка в обществе, которая настолько озабочена своей гордостью и не может спокойно себя вести. Им обязательно нужно наебать кого-то, но не кавказца или отпиздить в большинстве одного русского как ссыкунки. Один на один они никогда не станут драться. Не верьте этим пидорасам никогда и не решайте с ними финансовые вопросы, не идите им на уступки так как они сами вам никогда не помогут и не уступят, а если и помогут, то это только для входа в доверие. Если начнется война с кавказом, то любой хач, даже если вы будете его считать своим другом порежет вас и вашу семью и сделает с вами все что угодно чтобы его «братья» которых 100500 посчитали его горцем

on 29 января 2013 Ответить

on 14 июля 2013 Ответить

Я славянского происхождение, но алкаша русского особенно изобью, неуважает свою страну и народ, таких и косить нежалко, толку от таких ноль, Уважаю тех кто спортом занимаються и непьют вообще. Кавказцы и русские алкаши говно.

on 5 октября 2013 Ответить

При чем тут кавказская молодежь. Что у свиньи может родится котенок? Если на кавказе живут свиньи и МЫ пустили их в свой огород, остается только действовать по отношении к ним ихними методами. Свинья должна стоять в стойле, а не топтать огороды.

on 8 октября 2013 Ответить

Ты сказал такую чушь что я первый раз слышу. Нельзя судить о всей наций если тебе кто обидел из кавказцев!так же как и о русских!Я знаком с многими кавказцами и они очень интеллегентные люди,добрые,умные и дружелюдюные)но то что ты пишешь во все не так!незная всю нацию не говори так!и кавказец никогда не порежет близкого!есть много русских и кавказцев которые очень хитры. но не все они такие!и прежде чем говорит посуди за собой!Было много случаев где 5-10 скинхедов нападали на 1 кавказца и ничего!никто не говорит об этом они очень сильный народ и русские ребята завидуют им!они всегда приносят золотые медали из олимпиад!а русских и не видно!но есть очень много русских ребят которые очень хорошо общаються с кавказцами!)и у них это получается!запомни сперва о себе суди а потом о всех остальных.

on 16 ноября 2013 Ответить

Чушь пишешь ты. и Судишь ты тоже только от своего носа. То что ты знаешь таких кавказцев не делает всю нацию положительной. А то что ты еще и однобоко судишь, делает тебя как минимум таким же Русачком, Беларусиком или Хохлёнком, какими являются большинство людей стран содружеств. Большинство нас славян — это темное быдло, а быдло от того, что не желает приложить усилий к самореализации, инстинктивно концентрируясь на получении благ ЛЮБЫМИ способами, но на совершенствование наплевать. Так же и у Восточных соседей, только чуть хуже, у них большинство не просто быдло, они дикое зверье, хотя даже у зверя есть честь, в отличии от подавляющего большинства горцев. Гордые они не от того, что сильно честные, а от того что хотели бы такими быть, но если ты показываешь свой характер — это не значит, что он у тебя есть. Вот и думай потом, кому отдавать этим несчастным женщинам предпочтение: алкобыдлу, обезъяне, европейскому гомику или искать из тех немногочисленных нормальных людей, не важно какой национальности. Но если в целом, кавказцы очень скверный и неприятный народец, в большей степени чем какой-либо другой. И если обратится к истории становится понятно почему мусульман не любят во всем мире. А вот такие высказывания вроде твоего, всего лишь мнение пустозвона, построенное на полной уверенности в непоколебимости своего жизненного недоопыта и человека не желающего смотреть дальше своего носа.

on 6 марта 2014 Ответить

Блин, да что тут творится? Если некоторые кавказцы ведут себя плохо, это не значит что все кавказцы плохие. И еще, кавказец это очень широкое понятие, есть армяне, азербайджанцы, грузины и т.д., и у всех разный менталитет. У армян христианство, у азербайджанцев — ислам, вообще разные народы. У меня лично есть друзья армяне, нормальные парни, про остальных ничего не могу сказать, не общался.

Здравствуйте. Это опять я. Я ещё раз внимательно прочитал статью и смею заверить, что автор плохо знаком как с кавказскими традициями, так и с менталитетом. И вот почему.
Для начала, уважаемый автор, вам следует кое-что понять: не все кавказцы такие «горячие», как вы думаете. Некоторые бывают и достаточно хладнокровными, но это не значит, что вы можете говорить им всё, что вздумается. Поведение хладнокровного кавказца, анологично поведению японского якудзы — пока ты не переступаешь границы дозволенного, он с тобой вежлив и обходителен, но если переступишь, то последствия могут быть фатальными. Теперь, обсудим то, о чём писалось в статье:
1. Русские парни – все алкоголики, а кавказцы пьют умеренно. Я согласен, что в любой нации есть как пьющие, так и непьющие. Но хочу внести ясность: в настоящее время, в связи с мусульманской волной, на Кавказе наблюдается тенденция отказа как от производства, так и от потребления алкогольной продукции. И неправда, что кавказцы не помогают жёнам по хозяйству. Ещё как помогают, просто здесь наблюдается традиционное разделение обязанностей. В кавказской семье, мужчина выполняет специфическую, мужскую работу (ремонт техники, тяжёлые нагрузки), а женщина специализируется в своей области (уборка, стрика, и прочая работа по дому). Неправда также и то, что кавказцы держат своих жён дома, как в тюрьме. Хочешь пойти к подруге, или на работу — пожалуйста, только не забывай выполнять свои обязанности. И так, в любой традиционной семье, будь-то кавказская, русская, итальянская, китайская семья и т.д. Национальность здесь, никакой роли не играет.
2. Кавказцы хорошо зарабатывают, у них всюду связи, им легко найти хорошую работу: Я согласен с тем, что мои соотечественники трудолюбивый народ. В том, что шашлычная может быть «прикрытием», тоже есть доля правды. Но хочу внести ясность: не у всех кавказцев есть связи. Например, я живу в Астрахани и мне очень трудно найти хорошую работу, поскольку установить связи с местными не получается, а связываться со своими соотечественниками, видя их поведение, я не рискую. Но опять же: не все кавказцы бандиты и хулиганы. Насчёт того, что выйдя замуж за кавказца, женщина вынуждена принять вероисповедание мужа — тоже неправда. Современные законы позволяют вступать в брак без смены религии. Для этого, новобрачным достаточно просто расписаться в загсе. И всё. Когда мои родители поженились, то именно так и поступили. Мама как и была, так и осталась русской-христианкой, а отец аварцем-мусульманином. Единственное, к чему должна быть инноверующая женщина (независимо от национальности), так это к принятию правил и законов, которым следуют все члены клана, в состав которого входит её жених\супруг.
3. Замужем за кавказцем, как за каменной стеной. В этом тоже есть доля истины, но это не значит, что всё у вас будет гладко. Да. Кавказский мужчина (как в принципе и любой, нормальный мужчина на Земле), никогда не унывает перед трудностями: уволили с работы — найдём новую, нет денег — заработаем. Как и везде, в этом случае, от взлётов и падений никто не застрахован. Я уже не говорю о том, что кавказцы (независимо от пола) — всегда помогают родным и близким (взаимно). По поводу открытой одежды, следует кое-что прояснить: если вы имеете в виду мини-юбки, из которых трусики торчат, то да «ЗАПРЕЩЕНО», но это вовсе не значит, что вас заставят носить хиджаб. Если вы никогда не были на Кавказе, то поезжайте хотя-бы в Дагестан и посмотрите, как там одеваются девушки. Джинсы, длинные платья и юбки до колен, да ещё и с узким воротом (чтобы груди не вываливались).
4. Кавказцы смелы, сильны и мужественны. Отчасти, это действительно так. Нормальный, кавказский мужчина никогда не позволит проходимцу обидеть своего человека (девушка, сестра, брат, жена, мама… не важно). Что касается равенства полов, то позиция, принятая на Кавказе, вполне правильна, но лишь в том случае, если глава семьи (мужчина) уважает свою жену и детей, что очень распространено в большинстве кавказских семей. После вступления в брак, мужчине по умолчанию распределяется роль полководца, а женщине — роль его советника. Ещё один нюанс: дети, независимо от пола, подчиняются обоим родителям, но в этом плане идёт разграничение: сыновья должны больше времени проводить с отцом и слушаться его. Дочки, в свою очередь, делают то же самое в отношении матери, но при этом и сыновья, и дочери должны слушаться как отца, так и мать до тех пор, пока сами не создадут семьи. После этого, сыновья женятся и становятся полководцами своего полка, а дочки выходят замуж за «порядочных» (и только) полководцев и становятся их советниками. И то, и другое происходит с позволения членов обоих кланов — как жениха, так и невесты.
5. Кавказцы — лучшие любовники. Отчасти, это тоже правда. По нескольким причинам:
5.1. Как правило, кавказец либо пьёт умеренно, либо вообще не пьёт (что в наше время очень распространено). Соответственно, у большинства кавказцев, потенция на этой почве работает очень даже хорошо.
5.2. Кавказцам не свойственно проявление мазохизма в «постельном режиме».
5.3. На кавказе распространено традиционное, сексуальное воспитание. Не то, что во Франции (я говорю о гей-парадах).
5.4. Кавказец очень даже заботлив по отношению к жене, но только если жена проявляет взаимную заботливость по отношению к мужу. По поводу верности: вы зря говорите, что верность, у кавказцев не в чести. В нормальных семьях — очень даже в чести. Познакомьтесь с нормальной, кавказской семьёй и вы всё поймёте.
6. И последнее в списке — «Ревность». Действительно, мои соотечественники очень ревнивы, но это не с проста. Мы не привыкли к тому, чтобы наши девушки и женщины заигрывали с мужчинами и уж тем более — изменяли нам с ними. Но это не значит, что мы ограждаем своих жён от всего мира. Помните, что я писал о походах к подруге и на работу? Вот. Объясню несколько моментов: в кавказской семье, женщина имеет право впустить постороннего мужчину в дом только в том случае, если её муж дома. Точно также, женщина имеет право принять приглашение постороннего мужчины на танец только в том случае, если этот мужчина спросит разрешение её мужа, если женщина замужем, или кого-то из её старших родственников (брата, или отца), если женщина не замужем, или разведена.

on 2 февраля 2013 Ответить

Почитаешь тут кавказцев так они просто ангелы, на самом же деле просто СВИНЬИ в СВИНЬЮ уверовавшие. Вы говорите работящие? В университетах эти бараны не знают как учебники выглядят, на экзаменах выглядят просто тупо и мерзко. Чего ВЫ умеете кроме как торговать и обманывать НИЧЕГО! То что у Русских много пьют, может быть и есть такое, только все от безисходности, в которую загнал нас ПУТЛЕР изменник Родины и кадыровская проститутка.
Руссеи способны созидать, они добрые и высоконравственные.
Кавказцы тупые бараны. умеющие только как свиньи выбежавшие из стойла вытаптывать и гадить.
Думаю, большинство россиян со мной согласятся.
Хотя ЕСТЬ, БЕССПОРНО ЕСТЬ СРЕДИ КАВКАЗЦЕВ ПОРЯДОЧНЫЕ.

Танцы русских и кавказцев

Несмотря на то, что лезгинка — танец не для всех, не массовый, он пользуется у нас достаточно большой популярностью. Традиционный танец кавказского народа прижился на казахстанской земле – его танцуют на свадьбах и вечеринках, ему обучаются люди совершенно разных национальностей и возрастов.

Их объединяет одно – любовь к зажигательным кавказским ритмам и желание научиться танцевать лезгинку так, чтобы все взгляды окружающих были прикованы только к ним. Эмирхан Алиев – один из таких «заболевших» лезгинкой людей, в прошлом — участник ансамбля «Вайнах», сегодня – преподаватель собственной школы лезгинки в Алматы.

-Эмир, какие навыки и умения требуются для исполнения лезгинки?

-Лезгинка – технически очень сложный танец, он требует хорошей физической подготовки! Обычно, если мужчина не занимался до хореографии никаким видом спорта, он очень быстро устает и выдыхается, его не слушаются ни руки, ни ноги. Лезгинка требует от исполнителя выносливости, гибкости, ловкости, умения правильно дышать. Многим не по силам и минуту в танце продержаться! У девушек то же самое, хотя, многие думают, что женская партия совсем не сложная, но это отнюдь не так. Главное – захотеть научиться красиво двигаться, все остальное уже вопрос времени. Самое интересное, что нашему самому взрослому ученику было 60 лет, самому младшему – всего 4, и они отлично танцевали!

-Может ли танцор приобрести эту ловкость в процессе тренировок, или она должна быть врожденной?

-Конечно, если человек талантлив, имеет способности к танцам, у него все будет получаться легче, но, даже у талантливых, одаренных людей ничего не выйдет, если полагаться только на природный дар. Каждое отдельно взятое движение, каждая связка, танец с девушкой, осанка — все это требует вложения времени и отработки. Только когда ученик уделяет достаточно внимания танцу, все будет получаться на самом деле красиво.

-Сколько часов в неделю вы тратите на тренировки, сколько времени в день лично вы можете танцевать лезгинку?

-Тренировки проходят по 2 часа, 2 раза в неделю, этого вполне достаточно, так как моя основная задача как тренера – показать и рассказать, как нужно правильно танцевать. Отработкой ученик должен заниматься в свободное время, дома, например. Лично я, когда только начинал танцевать, не меньше 2 часов в день оттачивал движения. Я понимал: мало что зависит от талантов, способностей, только количество вложенного времени дает результат! Я загорелся этим танцем, как только увидел, как танцуют профессионалы. В данное время в течение недели практически не занимаюсь из-за учебы и работы. Но на выходных всё отрабатываю вместе со своими двумя группами, получается 8 часов танца за выходные.

-Чем мужская лезгинка отличается от женской?

-Тут многое зависит от того, о какой именно лезгинке идет речь, например, в чечено-ингушском танце мужская партия очень зажигательная, парень должен показать свою силу, ловкость, характер. Женская же партия медленная, плавная, грациозная, без резких движений. У некоторых народов женская партия более живая, быстрая. В целом же, мужской и женский танец существенно отличаются и дополняют друг друга.

-Современная лезгинка пользуется большим спросом у кавказских народов, или национальность уже не имеет значения?

-В нашей группе много представителей разных народов. У нас обучаются русские, казахи, уйгуры, дагестанцы, чеченцы, ингуши, балкарцы, азербайджанцы, евреи, корейцы, татары, турки, армяне, курды. Да, танец очень популярный, нравится очень многим. Без лезгинки редко обходится какое-либо торжество или свадьба и у наших учеников часто появляется возможность показать себя, свой танец. В данный момент у нас занимается 40 человек!

Но на самом деле у кавказцев преимущество в том, что они с детства видят, как нужно танцевать, это играет у них в крови! Многие люди, приходя на курсы, мало понимают, что это за танец, в чем его смысл, как он на самом деле должен выглядеть, есть только небольшие представления, впечатления от видео. Но, большинство людей уже после первого занятия так загораются в душе, что ничем не уступают кавказцам. Например, двое наших учеников, казахи по национальности, заняли первое место на конкурсе талантов среди всех школ г. Алматы, который проходил во Дворце Школьников. Также, в марте этого года проходил республиканский конкурс талантов среди детских домов Казахстана, Киргизии и Белоруссии в столице нашей республики, где наши танцоры заняли 3-е место. Среди них не было ни одного кавказца.

-А где вы сами научились танцевать лезгинку?

-Я начал танцевать уже около 7 лет назад, чуть более двух лет преподаю. Начинал я в чечено-ингушском ансамбле «Вайнах», потом обучался у нескольких танцоров, чьи стили танца мне очень нравились. Сейчас же многое придумываю сам и до сих пор не перестаю развиваться.

-Принципиально ли, чтобы женской партии лезгинки обучали именно девушки?

-В нашем коллективе женскую партию преподают 2 девушки – Настя и Олеся. Партии очень разные, поэтому довольно сложно мужчине показать все тонкости женского танца, с этим гораздо лучше справляются девушки. Плюс, наличие нескольких преподавателей позволяет уделять больше внимания каждому ученику.

-Где можно увидеть ваши выступления?

-Мы выступаем довольно-таки часто, нас заказывают на свадьбы, корпоративные торжества, дни рождения. Все танцы мы ставим сами, придумываем в зависимости от предпочтений клиентов. Кому-то нравится парный танец, кто-то хочет посмотреть, как танцуют дети.

-Лезгинка исполняется только под традиционную музыку, или ее элементы используются сейчас где-то в современных направлениях?

-Сейчас существует много знаменитых песен, под которые танцуют в ресторанах, на различных праздниках. Нет большой разницы, танцевать под современную музыку или под народную, главное – чтобы она была зажигательной. Если говорить именно о профессиональных выступлениях, то тут больше подходит традиционная музыка, без слов и современной обработки.

-Можно ли назвать лезгинку танцем поколений? Будете ли вы своих сыновей обучать этому виду танца?

-Да, несомненно. Этот танец не теряет свою силу, притягательность, красоту с давних времен. Лезгинка – любимый танец не только на Кавказе, но и далеко за его пределами, так было всегда! Конечно, появляются новые движения, элементы танца, каждый танцор вносит что-то свое, но смысл танца, его рисунок, его база остаются неизменными. Конечно, хочется, чтобы дети переняли мою любовь к этому замечательному танцу, потому что он полезен для здоровья, бодрит тело и дух, танец очень красивый и приносит массу удовольствия и танцующим, и зрителям.

-Можно ли сказать, что сегодня кавказцы теряют традиции?

-Глобализация дает о себе знать везде, я думаю, что многие люди, не только кавказцы, немного отходят от своих традиций в пользу современного общества. Однако, сложно сказать, что традиции на Кавказе потеряли свою силу и актуальность: кавказцы гордились ими, ценили свою культуру всегда, и даже сейчас, живя за пределами Кавказа, мы стараемся совмещать культурные ценности с современным укладом жизни. А наш танец является неотъемлемой частью кавказской культуры. На Кавказе лезгинке обучают во многих школах, там научиться танцевать не составляет труда. Даже в нашем городе лезгинке обучают в некоторых школах, наряду с латиноамериканскими и бальными танцами. Я считаю, что интерес к лезгинке не погаснет никогда. Во многих ресторанах можно услышать знакомые звуки барабана и гармони, переложенные на современный лад, на свадьбах, торжествах – везде любят зажигательный ритм лезгинки. Плюс ко всему, танец, помимо того, что красивый и зажигательный, также позволяет держать тело в тонусе, дисциплинирует. Раньше на Кавказе могли убить, если парень в танце задевал девушку! Сейчас, конечно, никто никого не убивает, но морально-этические традиции соблюдаются. Это, несомненно, очень важно в нашем обществе — парням оставаться мужественными, ловкими, сильными, а девушкам — нежными и грациозными.